Читаем Несколько дней из жизни следователя (сборник) онлайн бесплатно

Выдвинутый апрельским (1985 г.) Пленумом ЦК КПСС курс на перестройку и ускорение социально-экономического развития, демократизацию всех сторон общественной жизни получил единодушное одобрение в нашей стране. Идеи обновления, искоренения всех негативных тенденций периода застоя материализуются в конкретных практических делах. Перемены касаются всех сфер жизни общества, партийных, советских органов, общественных организаций, всех должностных лиц.

Процесс перестройки, утверждения новых подходов, нового мышления в полной мере относится к работе правоохранительных органов, программа деятельности которых выработана партией и сформулирована в принятом в ноябре 1986 года постановлении ЦК КПСС «О дальнейшем укреплении социалистической законности и правопорядка, усилении охраны прав и законных интересов граждан». В решении поставленных партией задач большая роль отводится и советской прокуратуре. Прокуратуре «принадлежит важнейшее место в системе государственных органов, призванных поддерживать законность и правопорядок в нашей стране»,— говорится в постановлении ЦК КПСС от 4 июня 1987 г. «О мерах по повышению роли прокурорского надзора в укреплении социалистической законности и правопорядка».

В условиях качественного обновления экономической и социально-политической жизни общества законность и правопорядок приобретают исключительное значение. Требуется выработать четко действующий правовой механизм. Углубление советской демократии, гласность, критика и самокритика, развитие народного почина — главный рычаг и гарантия перестройки. Законность составляет прочный каркас социальной справедливости. Без ее соблюдения невозможно оздоровить морально-психологический и нравственный климат в обществе. Именно поэтому ЦК КПСС поставил вопрос не просто о совершенствовании, а о коренной перестройке работы Прокуратуры Союза ССР и ее коллегии, прокурорских органов на местах, обеспечив решительное улучшение их деятельности.

Главная идея перестройки работы прокуратуры заключается в том, чтобы перенести центр тяжести на надзор за исполнением законов органами управления, предприятиями, учреждениями и организациями, всеми должностными лицами, на всемерное укрепление законности во всех сферах экономической и социальной жизни общества.

Перестройка невозможна без искоренения консерватизма в оценке работы прокуроров и следователей, устранения ориентации на сугубо статистические показатели без учета состояния законности и правопорядка. Важно обеспечить применение объективных критериев, характеризующих качество работы прокуроров и следователей: проявление инициативы и самостоятельности, умение доводить начатое дело до конца, твердое отстаивание принципов законности, тесная увязка своих мер с работой партийных и советских органов, правильный учет общественного мнения.

Надо, чтобы каждый работник, занятый охраной законности, ясно представлял себе, что перестройка — это не парадное шествие, а трудный, сложный и длительный процесс, настойчивая борьба нового со старым. На этом пути всех, и в том числе правоохранительные органы, ждет большая и нелегкая работа, отмечал секретарь ЦК КПСС А. И. Лукьянов на расширенном заседании коллегии Прокуратуры Союза ССР 29 июля 1987 г.

Гражданский и профессиональный долг прокурора и следователя — забота о советском человеке, обеспечение равенства всех перед законом, решительное пресечение действий, ущемляющих права граждан, внимательное отношение к рассмотрению предложений, заявлений, жалоб трудящихся, искоренение правонарушений.

В органах прокуратуры могут по-настоящему эффективно работать только творческие, компетентные и принципиальные люди, для которых непременным качеством является обостренное чувство социальной справедливости. Перестройку может осуществлять лишь тот, кто перестроился сам.

О некоторых из тех, кто несет благородную миссию защиты интересов государства, прав и законных интересов гражданина Страны Советов,— эта книга.

Генеральный прокурор СССР А. М. РЕКУНКОВ

— Я на секунду, буквально на секунду, вышла из кабинета,— голос следователя Амелькиной срывается, по лицу ползут красные пятна. — Услышала звон стекла, сразу назад! Открываю дверь — окно выбито! А Куликов...

Руки Елены Алексеевны нервно теребят кофточку. Панферов почти не слышит ее голоса. Перед глазами словно наяву — осколки стекол на полу кабинета, осколки стекол на подоконнике, на который нужно опереться, чтобы увидеть неподвижно лежащего внизу, вдруг ставшего очень маленьким Куликова, суетящихся вокруг него людей в белых халатах, красно-белый фургон «скорой» с синей мигалкой на крыше.

— Владимир Константинович, честное слово, я действительно на секунду...

...Для вышедшего на работу после болезни Панферова доклад Амелькиной явился сильным ударом, который на какое-то время просто ошеломил его. Владимиру Константиновичу стоило больших усилий наконец взять себя в руки:

— Успокойтесь, Елена Алексеевна... И продолжайте работу.

«Скверно, — думал Панферов, оставшись один в своем кабинете.— Шестой этаж... Скверно».

Он сидел оглушенный случившимся, понимая, что в его отсутствие в прокуратуре произошло ЧП, что еще очень долго придется отвечать на звонки, вопросы, давать письменные и устные объяснения.

Однако спустя какое-то время Владимир Константинович понял, что не это сейчас самое главное. Не это раздражало и досаждало. Главное в том, что он, Панферов, поверил человеку и... был обманут.

«Почему? Почему?» — в который раз спрашивал себя Панферов и не мог ответить. Ведь еще полтора месяца назад, когда несколько проведенных очных ставок подтвердили вину Куликова, он предстал перед прокурором таким жалким, потрясенным крушением всей его прежней жизни, что Владимир Константинович вынужден был сказать:

— Садитесь. И возьмите себя в руки!

И сейчас, спустя полтора месяца, Панферов еще помнил, как страх исказил лицо Куликова, как побелели пальцы сцепленных на коленях рук.

— Что же мне теперь делать, Владимир Константинович?

Он был в смятении, готов на самый безрассудный поступок.

— А у вас только один выход, Юрий Александрович, — спокойно ответил прокурор. — Другого нет.

— То есть?

— Начать новую жизнь. Прямо с сегодняшнего дня. Ведь вы, признайтесь, не раз уже задумывались об этом. И давали себе слово, наверное...

Куликов опустил голову. А прокурор продолжал говорить, спокойно, убедительно говорить, о чем не раз тревожно думал он долгими бессонными ночами. Говорить так, словно видел все, что творилось сейчас в душе Куликова.

— Сейчас вам дадут бумагу и ручку, — сказал Панферов, — не торопясь изложите все, что думаете по поводу предъявленного вам обвинения.

Минут через сорок прокурор держал в руках лист бумаги, исписанный торопливым почерком:

«...в содеянном раскаиваюсь. Целью жить за счет нетрудовых доходов не задавался. Объяснить происшедшее могу безволием, слабостью характера, тем, что не смог устоять от соблазна, когда нечестные люди предлагали и подсовывали мне деньги. По сути дела, смалодушничал и нравственно сломался. Глубоко сознавая весь вред содеянного, считаю, что совершил тяжкое преступление. Прошу учесть, что я не законченный негодяй...

Бывший заместитель председателя райисполкома

Куликов Ю. А.»

...А началось все так. Проходящая по делу свидетелем Вера Васильевна Шеховдова вместе с мужем, инвалидом Великой Отечественной войны, и сыном ожидала вселения в новую квартиру. Официальное решение по ее вопросу было принято, а вот выделение самой жилплощади почему-то затягивалось. Проходили дни, недели. Вера Васильевна стала тревожиться. Начальник ДЭЗ М. П. Шиков, часто их навещавший, сочувствовал, обещал помочь, клял бюрократов-начальников и так многозначительно поглядывал на хозяйку, что та не могла не понять намека. Оставшись наедине, спросила сама: «Сколько надо?» — «Триста»,— ответил Шиков и, увидев ее замешательство, поправился: «Ладно, хватит двухсот пятидесяти». — «А гарантия?»... В ответ услышала, что у него есть свой человек в райжилотделе, который не раз уже ему помогал.

Утром Вера Васильевна пришла в ОБХСС, через день Шиков был арестован, следом — «его человек» из райжилотдела, за ним — третий, четвертый. Дело разрасталось как снежный ком. Последним в преступной цепочке оказался заместитель председателя райисполкома Юрий Александрович Куликов, чье заявление на имя прокурора района лежало сейчас на столе перед Панферовым.

Владимир Константинович еще раз перечитал написанное и отодвинул от себя лист бумаги.

Он был знаком с Куликовым. Встречался на заседаниях, в райкоме. Сравнительно молодой, энергичный, он всегда был внимателен, корректен. Казался уравновешенным, твердо стоящим на ногах человеком. И вдруг... Нет, тут «вдруг» не подходит. Не бывает таких сказочных превращений — в этом убеждал Панферова почти двадцатилетний опыт работы в прокуратуре — сегодня человек честный, завтра вор! Процесс перерождения, как правило, долгий, проходящий под привычной внешней оболочкой порой незаметно не только для окружающих, но и для самого человека.

Тот же Куликов первую взятку принял, наверное, не без душевных мучений. А потом притерпелся и уже в следующий раз страдал и боялся меньше. Постепенно слабел иммунитет, привитый прежней жизнью, начинался активный процесс душевной коррозии.

Но в итоге-то все равно крах. И чем дальше, тем страшнее неизбежность кары. И невыносимей чужая маска, которую приходится носить день за днем, долгие годы, играя придуманную роль, выдавая себя за другого, достойного человеческого уважения. Почему же не прервать эту муку, не вернуться к людям? Не начать все сначала, с красной строки?

Полтора месяца назад Панферов был уверен, что Куликов наконец-то решился, преодолел себя... Так в чем же причина? Запоздалые муки совести? Страх, слабость? По всей вероятности, все вместе. Но прежде всего — слабость воли, характера, нравственных устоев, разъеденных ржавчиной лести, алчности, соблазном легких денег, круговой порукой. Может быть, впервые за много лет он тогда попытался вырваться из этого порочного круга, но слишком мало осталось сил, слишком ненадолго их хватило. И прыжок в окно — отчаянная попытка рассчитаться сразу за все, в конечном итоге тоже слабость. Если бы Куликов мог понять, что это не выход...

Неожиданный телефонный звонок прервал невеселые раздумья Панферова. Звонили из больницы, где лежал Куликов.

— Товарищ прокурор, поздравьте. Поставим на ноги вашего пациента.

— Серьезно?

— Сам не поверил бы. Шутка сказать — с шестого этажа! И всего-навсего перелом ног, не считая незначительных повреждений. Вы когда-нибудь слышали о подобном?

— Нет... — растерянно отозвался Панферов.

— И я — нет. Это судьба, уверяю вас, судьба!

Прокурор положил трубку, подумал: «Ну если это судьба... Тогда мы еще повоюем с тобой, Юрий Александрович, — он еще раз взглянул на лежащий перед ним лист бумаги. — Повоюем за тебя самого»...

Пользуясь правом автора, я здесь прерву рассказ об одном из самых напряженных периодов жизни прокурора Панферова и попрошу читателей перенестись в один из последних дней уходящего 1986 года, в тот день, когда я с ним познакомился.

...Панферов был в отпуске, который начался для него нескладно и неожиданно. Несколько раз напоминали в кадрах, что у него остался неиспользованным очередной за 86-й год, однако писать заявление он не собирался. Брать со второй декады декабря отпуск было неразумно. Во-первых, никакой путевкой он, конечно, не обзавелся. А во-вторых, в начале января нужно было подводить итоги работы за минувший год, отчитываться по этим цифрам в райкоме, в прокуратуре города, и в этот период, как считал Панферов, он обязан был быть на рабочем месте.

Но как на зло именно в эти дни в прокуратуре наступило затишье. И хотя Панферов без работы не оставался, он стал подумывать, что за год порядочно устал и хорошо бы недельку побыть дома, отоспаться, почитать, может быть, выбраться разок-другой на лыжах. А тут вдруг заболели жена, а за ней и дочь. И Владимир Константинович решил покориться судьбе. Вот так в уходе за женой и дочерью проходил его отпуск. По утрам он регулярно звонил своему заместителю Николаю Филипповичу Смердову, во время отпуска Панферова исполнявшему обязанности прокурора района, справлялся, как идут дела.

Именно Николай Филиппович и сообщил ему в один из дней новость: звонили из Прокуратуры Союза и сказали, что ждут на днях журналиста, который будет писать о Панферове. Новость была неожиданной. Но поскольку, судя по всему, вопрос был проработан «наверху», следовало, не отнекиваясь и не играя в излишнюю скромность, готовиться решать его здесь, на месте, по-деловому и четко.

Прежде всего Панферов задал себе вопрос: что может заинтересовать журналиста в его биографии? Он поставил себя на место корреспондента, задумался и очень скоро с удивлением обнаружил, что в недалеком будущем его ждут целых два юбилея. Десять лет работы здесь, в Железнодорожном районе, и двадцать— в органах прокуратуры. Это уже кое-что значило. И Владимир Константинович впервые подумал, что вовремя ушел в отпуск. Выходило, что большую часть своей жизни он уже отдал своему очень нелегкому делу. Следовательно, надо было подводить итоги, анализировать, что удалось, а что нет, и отчитываться за прожитые годы не только перед корреспондентом, но и перед самим собой.

Вспоминая и анализируя былое, Панферов понял, что его прожитой жизни хватило бы на толстую, многостраничную книгу. Было бы в ней много и радостного, и печального, и незначительного, и очень для него дорогого. Владимир Константинович, подумал, что рассказывать обо всем «из жизни Панферова» нет смысла. Из этой ненаписанной книги для журналиста надо выбрать лишь некоторые страницы или, может быть, главы, которые расскажут о его, панферовских, истоках, выборе жизненного пути, понимании своего места и себя в мире, где еще очень не скоро закончит свой поединок добро и зло.

Из своей жизни-книги он выбрал несколько глав, которые и пересказал мне, когда мы наконец встретились. Но кроме этого мы еще много с ним разговаривали, и Владимир Константинович оказался умным и интересным собеседником. Помню, как, развивая мою мысль о влиянии детских, юношеских впечатлений на формирование личности, он сказал:

— Кто-то из писателей очень верно заметил: «Все мы родом из детства...»

Ах, Зацепа...