Читаем Говорят «особо опасные» онлайн бесплатно

Представляемая российскому читателю книга имеет почти детективную историю.

Освобождение в 1987 году двухсот политзаключенных (приблизительно одной пятой «наличного состава») стало крупной международной сенсацией горбачевской «перестройки». Тогда, по свежим следам «странной амнистии», мне показалось интересным взять интервью у известных в ту пору во всем мире бывших узников совести — четырнадцати освобожденных диссидентов. Их имена звучали в передачах западных радиостанций, их освобождения требовали лидеры западных стран на переговорах с советскими руководителями. Работе над книгой-интервью власти уже не мешали, но за рукописью охотились, по-видимому, не желали ее попадания на Запад — по старой привычке. Приходилось прибегать к хитростям: манускрипт печатался у разных машинисток, экземпляры прятались по разным квартирам. Сейчас даже смешно об этом вспоминать, как о детской игре, но тогда это было всерьез, и для властей тоже. В итоге с помощью западных журналистов и дипломатов, рисковавших, кстати, своей аккредитацией, книга оказалась на Западе и вышла в 1988 году, уже после того, как я покинул Советский Союз, в крупном датском издательстве «Гюльдендаль». Интерес к теме был тогда велик, ведь это были первые свидетельства политзэков горбачевской эпохи, когда еще не забылось заявление молодого генсека-реформатора о том, что политзаключенных в СССР нет.

О публикации книги в СССР не могло быть и речи. «Амнистия» в действительности была пропагандистским шагом, рассчитанным на Запад, и только через 2–3 года правдивые материалы об «особо опасных государственных преступниках» стали медленно и осторожно просачиваться в печать. Значительно позже появились мемуары, были опубликованы книги типа «Истории инакомыслия в России».

Но в то время, когда я встречался и беседовал с героями этого сборника, власти пытались исказить историю инакомыслия. В том, что им было известно о работе над книгой, я не сомневался, но доказательство получил после выступления по телевидению академика Евгения Чазова (кремлевского врача Брежнева, Андропова, Черненко и Горбачева), в котором он изобличал «лживые утверждения некоего господина Пимонова» в газете «Нью-Йорк Таймс» об использовании карательной психиатрии в политических целях. Академика Чазова, по всей видимости, привлекли для пропагандистского «опережения» публикации моего интервью с участником этой книги — Владимиром Титовым, бывшим курсантом школы КГБ, который прошел одну из самых страшных психиатрических тюрем, известную как «Сычевка».

Позже, 13 декабря 1989 года, когда я уже жил в Дании и работал в датской газете «Экстра Бладет», меня предупреждал в ночном телефонном разговоре находившийся тогда в опале у Горбачева Борис Ельцин: «Не верьте Горбачеву, он не искренен. И будьте осторожны. Я предупрежден о вашем звонке и знаю, кто вы, поэтому не называйте вашу фамилию по телефону. В стране еще сталинская система, ведется слежка даже за депутатами Верховного Совета. Наш разговор прослушивает КГБ, они вас могут достать и там, где вы находитесь».

Классическая «диссидентская» предосторожность с его стороны.

С Ельциным о моем звонке через посредников договорился один из участников этого сборника — математик Валерий Сендеров.

Тогда будущий президент России еще захаживал на «диссидентские кухни» и ему запросто можно было позвонить домой. На прощание я от души пожелал ему стать президентом России…

Я привел этот эпизод, дабы немного напомнить, о чем беспокоились советские люди в совсем еще недавнем прошлом.

Кому теперь интересны интервью с диссидентами, взятые 12 лет назад?

У людей сейчас другие проблемы. Миллионы граждан едва сводят концы с концами, коррупция и воровство стали нормой жизни и достигли неописуемых размеров, власть срослась с криминальным миром, о чем ныне публично говорит даже последний президент СССР Михаил Горбачев.

Теперь вот и с ним можно встретиться на какой-нибудь демократической тусовке, пожать руку и даже сфотографироваться на память. А ведь совсем еще недавно, году в 1987-м, мне и моим единомышленникам приходилось сидеть в «ментовках» за попытку передать генсеку Горбачеву какое-нибудь правозащитное письмо. Помните его знаменитое: «Чего вы нам тут дешевку подбрасываете?»

В России все может быть. Сегодня ты президент, а завтра диссидент, и наоборот. Сегодня ты олигарх, а завтра подследственный. Пока ни президентов, ни диссидентов, ни олигархов не сажают, но желание посадить есть у многих. Ведь и против Горбачева, и против Ельцина и олигархов пытались возбудить дела. Что же говорить о простых гражданах?

Лагерно-блатной жаргон стал повседневной речью и народа, и власти. «Разборка», «наезд», «крыша» — уже не выражения паханов в лагере, они звучат и на улицах, и в выступлениях видных политиков, и в Кремле. Язык, пожалуй, лучше всего другого отражает положение в сегодняшнем российском обществе, где налицо все признаки формирования уголовного сознания.

Может, поэтому полезно российским читателям познакомиться с опытом зэков прошлого, от которого никто не застрахован в будущем в случае определенного стечения исторических обстоятельств.

Правда, эти зэки, политические — русская интеллигенция, независимо от их национального происхождения, и они разговаривают не на воровском жаргоне, а на почти забытом русском языке.

Предлагаемая книга — это, по существу, психологический портрет правозащитного движения, портрет правдивый, поскольку в его создании главная роль принадлежала самим диссидентам. Каждое интервью предваряется краткой справкой о человеке, взятой из «Списка политзаключенных СССР». «Список» выходил в Мюнхене под редакцией бывшего политзаключенного, ныне покойного Кронида Любарского. В советские времена за распространение этой публикации тоже давали срок.

Роль журналиста-составителя была минимальна: задать острые, иногда провокационные вопросы, например: «Допускали ли вы на следствии компромиссы, признали вину или продолжали отстаивать свои убеждения?» или «Допускали ли уступки в тюрьме или лагере?», «Какую подписку вы дали при освобождении?» Вопросы под стать следователю. И ни один из интервьюируемых не уклонился от ответа и не солгал. «Однажды допустил слабость. Снял голодовку, не добившись свидания с матерью». Эта фраза из интервью с человеком, который только эту слабость за весь свой срок и допустил. Кто, кроме него самого, это отступление отметил бы?

Перед вами живые люди, люди России, бывшие советские граждане, которые нашли в себе достоинство жить не по лжи и пожертвовали ради этого своей свободой. Все они очень разные, и объединяет их, пожалуй, лишь одно — честность перед обществом.

Разве это только история? Разве это не насущно необходимо людям сегодня? Сколько сейчас говорят, что народ стал «хуже», о «порче нравов» и о гораздо более страшном — об утрате нравственных ценностей.

Перед вами фрагмент истории нравственного сопротивления коммунистическому тоталитаризму, достаточно объективный и многосторонний, ибо описан с 14 разных позиций. И в них нет того антикоммунистического экстремизма, который присущ сегодня многим бывшим членам КПСС, в прошлом послушным конформистам, а теперь ставшим новой политической элитой.

Вот что говорит один из героев книги: «Советскую власть считал своей властью… Я считал систему своей, и мои оппоненты считали ее своей. Но вот представления о том, какой ей быть, расходились».

Или другие высказывания: «Существо моих разногласий с системой коренится в проблеме еврейской жизни в стране…»

«Еще в 1979 году мне предложили уехать из СССР. Я отказался и, хотя получил предупреждение от КГБ, продолжал писать: потребность писать стала естественной и непреодолимой».

Многие и сейчас мечтают уехать, а тогда десятки тысяч сочли бы за счастье получить такое предложение от советских властей. А этот вот предпочел лагерь… Многие ли сейчас так, как эти политзэки, любят Россию?

В книге они рассказывают не только о прошлом.

Спустя 12 лет после моих первых интервью с ними я задал всем им новый вопрос: «Как вы оцениваете положение в России сегодня?» (Всем, кроме уехавшего в Германию Владимира Титова, которого не удалось разыскать, и умершего 14 декабря 1989 года академика Андрея Дмитриевича Сахарова. Но прерванный разговор с Сахаровым продолжает его вдова, Елена Георгиевна Боннэр.)

Ответы были даны в разной форме — в процессе живого интервью, по телефону и в письменном виде. Издание разрослось по объему, почти вдвое по сравнению с датским, и представляет собой уже совсем новую книгу, в которой диссиденты советских времен безжалостно и жестко, но с горечью и любовью по отношению к своей стране высказывают свое мнение о России на перепутье.

Принято думать, что диссидентство не только исторически, но и в личностном плане закончило свое существование. Славное, конечно, но прошлое. Читатель может убедиться, что это не совсем так. Диссидентское слово русской интеллигенции продолжает звучать, например в этом сборнике, оно и сегодня остается нравственным барометром в хаосе переходного периода и, надеюсь, поучительным наставлением для кока-кольного поколения.

Для этого и собраны в книге судьбы вчерашних и сегодняшних диссидентов — нескольких честных людей.

Некоторые подробности о структуре предлагаемого сборника интервью и его участниках — в предисловии к датскому изданию.

Владимир Пимонов,

Копенгаген, июнь 1999

В феврале 1986 года Михаил Горбачев, отвечая на вопрос французской газеты «Юманите» о политзаключенных в СССР, сказал: «У нас их нет. Как нет и преследования граждан за их убеждения, за убеждения у нас не судят». Далее генсек пояснил, за что же судят тех, кого на Западе называют политзаключенными: «Но всякое государство должно защищать себя от тех, кто покушается на него, призывает к его подрыву или уничтожению… Эти действия по нашим законам квалифицируются как государственные преступления… в СССР за все виды такого рода преступлений отбывают наказание немногим более 200 человек». В отличие от утверждений о миллионах политзаключенных в СССР, а именно такие цифры иногда называют на Западе, оценка Горбачева почти верна. Однако он имел в виду лишь осужденных по 70-й статье советского уголовного кодекса («антисоветская агитация и пропаганда с целью подрыва или ослабления Советской власти»), не приняв во внимание тот факт, что ко множеству людей (точную статистику дать невозможно) были применены обычные, неполитические статьи уголовного кодекса, хотя поводом для осуждения служили политические мотивы. Не коснулась оценка Горбачева и осужденных по другой политической статье — 190 (клевета на советский строй). Менее чем через год после своего интервью французской газете, когда политика гласности набирала уже силу, Горбачев сделал миру рождественский подарок, которого мир ожидал давно. В декабре 1986 года академик Сахаров и его жена Елена Боннэр вернулись из многолетней горьковской ссылки в Москву.

Несколько позже начался процесс освобождения других, по западной терминологии — политзаключенных, по советской же — особо опасных государственных преступников, именно так квалифицирует их советское уголовное право. Да, их не судили за убеждения. Их судили в основном за высказывание письменно или устно своих убеждений или убеждений других людей, что выражалось иногда в распространении запрещенных в СССР книг выдающихся писателей, общественных деятелей и поэтов. Судили и за передачу информации на Запад о беззакониях и нарушениях прав человека в СССР. Судили, другими словами, за попытку говорить правду. Многое из того, о чем говорили диссиденты в период брежневского застоя, сейчас, наконец, говорится и официальной пропагандой, и самим Горбачевым. Люди, попадавшие за подобную «деятельность» в заключение на 12 (!) лет, опережали время, они были нетерпеливы в своем стремлении изменить страну к лучшему. Их судьбы были принесены на алтарь гласности. Этим людям мы обязаны тем, что они рисковали жизнью за наше теперешнее право говорить правду и не быть сегодня (а завтра — мы не знаем) брошенными в лагерь. Обязан им, не исключено, и сам Горбачев. Ведь этим людям не нравилось в стране, в частности, то, что не нравится и Горбачеву: застой, коррупция, моральное разложение руководства и аппарата. Определенно можно сказать одно: те 200 человек, о которых говорил советский лидер, никогда не покушались на государство. Да было бы смешно такое предположение. Чего стоит государство, боящееся нескольких человек, говорящих об этом государстве правду?

Но государство тем не менее без всякого смеха отправляло их на муки в лагеря, тюрьмы и психиатрические больницы.

Кто же они, эти люди, которых на Западе называют «борцами за свободу», «правозащитниками», «диссидентами»? Пока они находились за решеткой, рассказывать о них, не рискуя быть субъективным, было трудно. Теперь же, когда они оказались на свободе, захотелось расспросить их самих.

Эта книга — сборник интервью с 14 известными правозащитниками. Каждый из них ответил на одни и те же вопросы из предложенной анкеты, охватывающей наиболее важные этапы их жизни и деятельности. (Исключение составляет интервью Андрея Сахарова, которое было взято составителем прямо на вокзале в день возвращения опального академика из ссылки.)

Интервью у правозащитников брались в первые же дни после выхода их на свободу из лагерей и тюрем. Времени осмотреться и проанализировать происходящие в стране перемены у них не было. (Исключение — беседа с Ларисой Богораз, освобожденной из ссылки ранее, но рассказавшей и о судьбе своего мужа — Анатолия Марченко, погибшего в декабре 1986 года в Чистопольской политической тюрьме. Еще один герой книги — Александр Подрабинек — вышел из второго своего заключения в 1983 году. Их участие в книге не случайно. Богораз стояла у истоков нравственного сопротивления 60-х годов. Подрабинек — один из первых в стране публично выступил против злоупотреблений психиатрией в политических целях.)

Не исключено, что некоторое время спустя высказанные «по горячим следам» точки зрения претерпели изменения.