Читаем Новые рифмы (СИ) онлайн бесплатно

Владимир Гандельсман

Новые рифмы

НОВЫЕ РИФМЫ

* * *

Тридцать первого утром

в комнате паркета

декабря проснуться всем нутром

и увидеть как сверкает ярко та

елочная, увидеть

сквозь еще полумрак теней,

о, пижаму фланелевую надеть,

подоконник растений

с тянущимся сквозь побелку

рамы сквозняком зимы,

радоваться позже взбитому белку,

звуку с кухни, запаху невыразимо,

гарь побелки между рам пою,

невысокую арену света,

и волной бегущей голубою

пустоту преобладанья снега,

я газетой пальцы оберну

ног от холода в коньках,

иней матовости достоверный,

острые порезы лезвий тонких,

о, полуденные дня длинноты,

ноты, ноты, воробьи,

реостат воздушной темноты,

позолоты на ветвях междуусобье,

канители, серебристого дождя,

серпантинные спирали,

птиц бумажные на елке тождества

грусти в будущей дали,

этой оптики выпад

из реального в точку

засмотреться и с головы до пят

улетучиться дурачку,

лучше этого исчезновенья

в комнате декабря

только возвращенья из сегодня дня,

из сегодня-распри

после жизни толчеи

с совестью или виной овечьей

к запаху погасших ночью

бенгальских свечей,

только возвращенья, лучше их

медленности ничего нет,

тридцать первого проснуться, в шейных

позвонках гирлянды капли света.

12 ноября 1999

* * *

Посреди собираний

на работу сесть в кресло,

все забыть. Что страннее

из-за штор - солнечного весла?

Темнота ангара,

двойки корпус распашной,

"Водник", "Водник", пора

выйти на воду в свет сплошной.

Посреди, говорю,

комнаты с неубранной

постелью - к морю

путь реки ранней.

И теперь - ключиц

блеск и уключин, тина,

загребной лучится,

первый розов загар спины.

Приоткрой папиросную

и коллекцией марок

набережная резная.

Посреди морок,

привыканий сядешь

в кресло и вдруг как равный

головокружась сойдешь

на землю дерева и травы.

23 апреля 2000

Воскресение

Это горестное

дерево древесное,

как крестная

весть весною.

Небо небесное,

цветка цветение,

пусть настигнет ясное

тебя видение.

Пусть ползет в дневной

гусеница жаре,

в дремоте древней,

в горячей гари,

в кокон сухой

упрячет тело

и ни слуха, ни духа.

Пусть снаружи светло

так, чтоб не очнуться

было нельзя

бабочка пророчится,

двуглаза.

30 апреля 2000

* * *

Кириллу Кобрину

О, по мне она

тем и непостижима,

жизнь вспомненная,

что прекрасна, там тише мы,

лучше себя, подлинность

возвращена сторицей,

засумерничает ленность,

зеркало на себя засмотрится.

Ты прав, тот приемник,

в нем поет Синатра,

я тоже к нему приник,

к шуршанью его нутра,

это витанье

в пустотах квартиры,

индикатора точки таянье,

точка, тире, точка, тире.

Я тоже слоняюсь из полусна

в полуявь, как ты,

от Улицы младшего сына

до Четвертой высоты.

Или заглядываю в ящик:

марки (венгерские?) (спорт?),

и навсегда старьевщик

из Судьбы барабанщика, - вот он,

осенью, давай, давай, золотись,

медью бренчи,

в пух и прах с дерева разлетись,

Старье берем прокричи.

В собственные ясли

тычься всем потом.

Смерть безобразна, если

будет ее не вспомнить потом.

5 мая 2000

Из цикла "Вариант Медеи"

1. Портрет

Утопленница ты своих страстей,

то пленница, то вопленница их,

растленное, придонное растенье,

с колхидской ночью проклятой в зеницах.

Когда твое нутро морские звезды

жгут ревностью, шипя в кишках, и горлом,

как риф коралловый, растут угрозы,

ты вырыта в себя глубоким кряжем горным.

Колеблемы, как мертвые сады,

в тебе пошатываются полумысли

двумерные и вдруг, как электрические скаты,

сверкают в третьем измереньи, в слизи,

и ты, распутница, из водорослей вырвав

себя, над толщею воды стряхнув сомненья,

когтишь своих страстей и нервов

комок, из собственной взлетая тени.

2. Песенка

Песенку бубнит придурковатая,

голова болит продолговатая.

- Где ты так сошла с ума?

- Я-то? - Ты-то. - Я-то? - Ты-то. - Я-то? Я

не знаю сама.

- Слушай, слушай, входит папа в комнату,

в темную такую, смотрит томно в ту

сторону, где я лежу,

на себя гляжу я, папой обняту,

и в страхе дрожу.

- Что ты тут такое, папа, делаешь

с девою, со мной? Ты, папа, деву ешь.

Жадно бедненький сопит:

- Ты мне, - отвечает, - только тело нежь,

засыпает, сыт.

Дурочка гундосит свою песенку,

песенку свою гундосит плесенку,

в сумке роется, со дна

достает цветную бесполезенку,

красится, бледна.

- Слушай, слушай, женихов невиданно

мама нагнала, ведь я на выданье,

а она, ворожея,

все колдует, чтобы выдать выгодней,

сама не своя.

- И загадку жениху, мол, кто, мол, та,

что жена и дочь отцу, - и молодо

нам подмигивает так,

а не отгадаешь, мол, размолота

твоя жисть, дурак.

К рюмке с ядовитым зельем тянется,

а в глазах гуляет-пляшет пьянь отца.

- Где ты так сошла с ума

и какой танцуешь танец? - Танец? Я

не знаю сама.

- Сколько полегло их, невозлюбленных,

мамою и папою погубленных,

расчленят и жгут в печи,

жалко их, зарубленных-обугленных

в золотой ночи.

- В золотой, да с пятернями-звездами

на стекле, да с пауками, гроздьями

виснущими со стены,

а потом втроем танцуем, - гости мы

как бы сатаны.

Песенку бубнит придурковатая,

голова болит продолговатая.

- Где ты так сошла с ума?

- Я-то? - Ты-то. - Я-то? - Ты-то. - Я-то? Я

не знаю сама.

2000

Отходная

Эй, гаси удовольствие,

облизнись напоследок

на глаголы и их разглагольствия

среди веток.

В тех сетях ты и путался

и хватал коготками

птичек, бедный, пока не скапутился.

Жизнь глотками

прожил, вздрогами, спазмами.

После боя, изранен,

как на солнце ты жмурился праздными,

египтянин!

О, животная грация,

о, дуга напряженья!

Что там кодекс святого Кастрация?

Жизнь - кишенье,

похоть, пир безобразия!

Что занюханный свиток

с уложеньем святого Боязия?

Жизнь - избыток.

Пусть, как хищник, питается

мясом с кровью и ради

прожиганья себя попадается

на растрате.

Что там, четверолапое,

в их рассудочных, спертых

землях? Пишут, горючими капая,

книгу мертвых.

9 июня 2000

День в сентябре

Пятьдесят вторая меня застала

осень (чем не статья?) в доме друга.

Из-за окна, пока я сидел у стола,

дерева тянулась, тянулась почти рука,

перевязанная рваным бинтом

листвы зелено-красно-желтым

и осыпанная прозрачным, битым

с неба высаженного стеклом.

Проясненное небо после грозы.

Так ребенок, в котором совесть

не завесила еще взгляд, не знает позы.

Он световая весть.

Но зачем же нищее тянешь

руку дерево? Ты взрослеешь? Чем

ты разжиться хочешь? Душой? На, ешь.

На, глупей, мне столько незачем.

И тогда опять потемнело, словно

приговор обжалованью, вступая в силу,

не подлежал и, приговаривая: темно,

все, темно, темно, - подошел к столу.

27 сентября 2000

Накануне

Вдруг такая сожмет сердце,

такая сердце сожмет, гремя,

поезд, под железным стоишь, в торце

улицы, слышишь, как время

идет, скоро, скоро уже холодно,

будет молчать хорошо,

под ногами первое легло дно,

первая под ногами пороша,

и как будто мира все лучи, все

в точке жизни моей, не найдя,

собрались, не найдя меня, чище

не бывает высвеченного изъятья,

и пора заводить стороннюю

песню радости, витрин Рождества,

и билетик проездной, роняя

по пути перчатку детства,

доставать, вон туда идти, мимо

свай, а из перчатки пусть,

сдутой ветром, потерянной, как письмо,

пульс вобравший прорастает куст.

13 декабря 2000

Шахматный этюд

Шахмат в виде книжки

пластмассовые прорези

по бокам для съеденных фигур стежки

столбиком, резные ферзи,

пешки-головастики, ладьи,

в шлемах лаковых слоны,

я пожертвую собою ради

желтого турнира в клубе - лбы наклонны

над доской - Чигорина,

в клубе, на Желябова,

горя, горя - на! много горя - на!

как уйти от продолженья лобового?

инженеры в желтом

свете с книжечками шахмат,

о, просчитывают варианты, шел в том

снег году, пар у дверей лохмат,

шел в том, говорю, году

снег и кони Аничковы Четырех коней

помнили дебют и рвались на свободу,

от своих корней, все непокорней,

две ростральные зажгли

факелы ладьи, Екатерины

ферзь шел над своею свитой, в тигле

фонаря зимы сотворены

белые кружились в черном,

инженер спешил домой,

в одиночестве стоял ночном

голый на доске король Дворцовой,

жертва неоправданна была,

или все сложилось, как та книжка,

где фигуры на ночь улеглись, где их прибило

намертво друг к другу, нежно,

и никто не в проигрыше, разве

ты не замирал в Таврическом саду,

в лужах стоя, Лужин, где развеян

и растаян прах зимы, тебя зовут, иду, иду

30 декабря 2000

* * *

Да, да, да, Музиль, любить и убивать,

с мухами-людьми все ясно,

(там, где ты, не следует бывать),

а теперь взрывай словарь прекрасно.

Речь и мысль (гора и мышь, Музиль!)

слишком дорогой ценой даются,

ненависти в норах не развязан узел,

затянулся, в нем темно без солнца.

Ах, ты говоришь, они родятся

в этих норах? Говоришь - "духовность"?

Над низиной все высоколобый длится

чистый опыт Альп, его верховность.

Что ж, взрывай словарь! И к чернозему

(губок алых и чулок ажурных

для чего от чернозема хочешь?), к злому,

свежему ты подхоронен, Ульрих.

Точный ум, боюсь, итог твой вздорен!

Вечную ли душу извлекать бесславно,

как из минус единицы - корень?

Мнимость совершенно явна.

31 декабря 2000

Набросок

Какие предместья глухие

встают из трухи!

Так трогают только плохие

внезапно стихи.

Проездом увидишь квартиры,

так чья-то навзрыд

душа неумелая в дыры

стиха говорит.

Но разве воздастся усердью

пустому ее?

Как искренне трачено смертью

твое бытие!

Завалишься, как за подкладку,

в домашнюю тишь

и времени мертвую хватку

под утро заспишь.

26 января 2001

Сквозь туннель

Как, единственная,

я тебя избывал,

жизнь истинная,

от себя избавлял,

чтобы и ты не особенно

привыкла ко мне.

Не просил согбенно,

себя не помня:

будь со мной. Дремля,

спал. Или шел, идя.

Поезд в землю

с земляного покрытья

уносил. Вот место

земли и неба,

где ты всегда есть то,

что не может не быть,

ты внезапный стог

света, ты моя

прошив тьмы сгусток

жизнь истинная.

20 февраля 2001

Ночной экспромт

Морось цеха серебристого.

Что-то вроде наваждения:

воздух крестится неистово

в каждой точке нахождения.

А вернее: точка крестится

и мерцает, богомольная.

В прах рассыпанная лестница,

неба фабрика стекольная.

Над кустом ли звезд кустарная

вот - работа, чтоб он рос, поди.

Или пыль висит словарная,

чтоб сгуститься в слово, Господи.

26 февраля 2001

Театр

Свет убывает, в темноте

поднимут занавес,

дохнет со сцены - я секунды те,

сырым холстом, прохладой, - о, я помню весь.

Макарова: "Светает... Ах!"

и пухленько бежит к часам, - "седьмый,

осьмый, девятый", и ленивый вздох

Дорониной, дородной ведьмы,

в кулисах, дышит и вздымает грудь.

Их простодушное притворство,

их обезьянничанье. Взять бы в прутья

створ сцены, створ

вдруг освещен, театр, театр,

от слова "бельетаж" идет сиянье,

вращающийся круг, к вам Александр

Андреич Юрский, на Фонтанке таянье

и синеватый и служебный свет,

экзаменационный воздух.

Где ж лучше? Где нас нет.

Нас двух автобус двадцать пятый вез, о, вез двух,

мы в темном уголке, вы помните? вздрогнем

у батарей в парадной,

когда проезжих фар окатит нас огнем

и перспективою обратной.

Гонись за временем, гонись,

дверь скрипнет, ветерок скользнет, и

за ним Лавров с бумагами-с,

и фиолетовые фортепьяно с флейтой ноты

захлопнуты. Его ли предпочтешь на выпускном балу,

созвездье ли маневров и мазурки?

Театр, о, монологи с пылу,

бинокли, жестяные номерки,

Стржельчик жив еще, внутри фамильи

своей весь в мыле проскоча,

бежит ли вдоль Фонтанки, "нон лашьяр ми..." ли

поет, театр, сверкают очи,

он пьян, он диссидент, вон, вон

из Ленинграда, в Ленинграде

спектакль закончен, мост безумный разведен.

Вы раде?

Я призван этот клад зарыть,

точнее, молвить слово

во имя слова: ах, что станут говорить

Карнович-Валуа и Призван-Соколова?

3 марта 2001

1. В стихотворении упоминаются фамилии актеров, игравших в знаменитом "Горе от ума" Г. А. Товстоногова.

2. Цитаты, данные в основном без кавычек, соответствуют грибоедовской орфографии.

Гольдберг. Вариации

(1955 год)

1.

Гольдберг, Гольдберг,

гололед

в Ленинграде, колкий - сколь бег

на коньках хорош! народ

лю-ли, лю-ли, ла-ли, ла-ли

валит, колкий снег, вперед.

Гольдберг мимо инженерит

всех решеток, марш побед,

пара пяток, двери пара,

фары, фонари, нефрит

улиц хвойного базара,

парапет.

Блеск витрины, коньяки леском

и ликеры, зырк, и сверк, и зырк,

апельсины в Елисеевском

покупает Гольдберг, Гольдберг

будет жизни цирк

вскачь и впрок.

К животу он прижимает куль

и летит, дугою выгнув нос,

а двуколка скул,

а на повороте вынос,

Гольдберг, коверкот, каракуль,

коверкот, каракуль, драп.

Сколько кувырков и сколько

жизни тем, кому легка.

Пусть в прихожей Гольдберг - колкий

тает снег - споткнется-ка:

катятся цитрусовые из кулька,

Гольдберг смеется, смерть далека.

19 марта 2001

* * *

Выгуливай, бессмыслица, собачку,

изнеженности пестуй шерстку,

великохлебных крошек я заначку

подброшу в воздух горстку.

И вдруг из-за угла с китайской чашей

навстречу выйдут мне И-Дзя и Дзон-Це,

и превосходной степени в ярчайшей

витрине разгорится солнце.

20 марта 2001

Моментальный снимок

Движенье выходов моих приятных

на улицу мне доставляет радость,

людей чуть выпуклых и непонятных

движенью моему обратность,

и в целом: эта невозбранность.

На срезе воздуха автомобилей пестрых

в зрачке несутся карусели,

то вижу их, то думаю о сестрах,

то пью в кафе дымящееся зелье.

О, совести неугрызенья!

Поверхностность бежит дымком над кофе,

как худенький и бородатый,

главу посыпав пеплом философий,

безумец, библиотеки оратай

и жертва этих многострофий.

Забудь свою забывчивость, цветенье,

в мельканье чашечек коленных

детей я вижу поведенье

и свет их лиц осуществленных.

О, наших счетов несведенье!

Смотри, пока не глух, пока не слеп я,

смотри, смотри, пока не уязвим, но

неуязвим и слитен всею крепью,

пока стою, забыв Тебя взаимно,

предавшись своему великолепью.

18 апреля 2001

* * *

Боже праведный, голубь смертельный,

ты болеешь собой у метро,

сизый, все еще цельный.

Смерть, как это старо!

Ты глядишь на обшарпанный кузов

мимоезжего грузовика

и на гору арбузов.

Пить бы мякоть века.

Воздух. Жар. Жернова.

В этом белом каленье

изнутри тебе cмерть столь нова,

сколь немыслимо в ней обновленье.

Или чувство твое

новизны так огромно,

чтоб принять ее в силу ее,

Боже горестный, голубь бездомный?

29 июня 2001

* * *

В кружевах ли настольный ветвей

теннис жизни начала твоей,

дом ли за городом в пятнистом

тенелиствии чистом,

и шныряние мячика, перед сном еще

целлулоидный замелькает в глазах,

под прикрытыми веками помнящий

ярко-красной ракетки замах,

загорится огнем виноделия

облаков на закате гряда,

сон божественный, ни сновидения

не пустивший в свои погреба.

Мир дарованный пуст.

Без распущенности высоких чувств.

Ни о чем еще не помыслить.

Ни единого слова не вызлить.

2 июля 2001

Пролистывая книгу

Вдоль холода реки - там простыня

дубеет на ветру, прищепок птицы,

в небесной солнце каменное сини,

и безоконные домов торцы,

то воздуха гранитный памятник,

и магазина огурцы и сельдь,

то выпуклый на человеке ватник,

и в пункт полуподвальный очередь,

и каждый Божий миг рассвет и казнь,

сплошное фото серых вспышек,

и нелегальной жизни искус,

кружки и типографский запашок,

вдоль холода реки - там стыд парадных

прикрыт дверей прихлопом, "пропади

ты пропадом!" кричат в родных

краях, не уступив ни пяди

жилплощади, то из тюрьмы на звук

взлетит Трезини, ангелом трубя,

собор в оборках, первоклассник азбук,

закладки улученный миг тебя.

7 июля 2001

ЦПКиО

Алене и Льву Рейтблат

ЦПКиО, втоскуюсь в звук, в цепочку

кто - Кио? Куни? - крутят диски цифр

в цепочку звука, в крошечную почву

консервной рыболовства банки "сайр"

(мерещь себя, черемуха, впотьмах,

сирень, дворы собой переслади,

жизнь - это Бог, в растительных сетях

запутавшийся, к смерти по пути),

перемноженье шестизначных гидр,

в уме, в своем уме, о, на открытом,

о, воздухе, о, лабиринты игр,

о, фонари Крестовского над Критом,

центральный парк, овчарки сильных лап

опаловые полукружья,

и небу над Невой преподнесенный залп

букета фейерверка из оружья,

паленым пороха пахнет хвостом,

все рыбаки всех корюшек, все лески,