Читаем Стихи и поэма онлайн бесплатно

ВЛАДИМИР ВАСИЛЬЕВИЧ ДЕР-

ЖАВИН

Предисловие Игоря Лощилова

полностью

Владимир Васильевич Державин родился 1 (14)

ноября 1908 года в уездном городе Нерехта Ко-

стромской губернии, в семье земского врача и

сельской учительницы.

Вероятно, именно в эти годы был заложен тот

своеобразный культурный фундамент, который

отличал Державина от множества литераторов его

поколения.

В 1924 году Державин едет в столицу и учится во

ВХУТЕМАСе; среди его наставников в живописи

называют имена Роберта Фалька и Александра

Древина. «Живя в Москве, он очень нуждался,

даже голодал, но все время рисовал и писал сти-

хи». В 1928 году показывает свои стихи Максиму

Горькому, во время его пребывания в СССР.

Горький отнесся к Державину и его творчеству с

интересом и вниманием; после окончательного

возвращения в СССР неоднократно оказывал

поэту покровительство. Обстоятельства первой

встречи с Горьким известны в передаче Алексан-

дра Лесса, посвятившего этому эпизоду заметку

«Начало жизни», со ссылкой на устный рассказ

самого Державина. Державин подарил Горькому

свою работу (вероятно, гравюру) «Данте и Верги-

лий в Аду». К этому же времени относится, види-

мо, и первая публикация поэта.

К началу 1930-х относится важный и неоднознач-

ный эпизод биографии Державина — жизнь и ра-

бота среди обитателей Болшевской Трудовой

коммуны ОГПУ им. Г.Г. Ягоды, куда молодой

поэт, не имевший жилья в Москве, отправился

(или был отправлен) по рекомендации Горького.

В некоторых источниках говорится, что Горький

устроил Державина в Трудкоммунну, спасая от

возможных преследований; в некоторых — с це-

лью обеспечить талантливому молодому поэту и

художнику, не имевшему «где преклонить главу»

в Москве, место для жизни.

Последняя из известных нам журнальных публи-

каций (в общей сложности, их было едва более

десятка) относится к 1940 году. В последующие

годы, вплоть до конца жизни (поэт умер от рака 5

октября 1975 года), Державин печатался исклю-

чительно в качестве переводчика. На сайте «Век

перевода» о поэте говорится: «Как человек Дер-

жавин был очень изолирован от коллег по цеху».

Игорь Лощилов

ПЕРВОНАЧАЛЬНОЕ НАКОПЛЕНИЕ

Поэма

ПОСВЯЩЕНИЕ

I

В чернильнице моей поют колокола,

Склоняются дубы над крышей пепелища.

В ней город затонул — где прежде ты жила;

Ныряет кит, судов проламывая днища;

И каплет кровь с ветвей, где ночь любви вела

В кабаньих зарослях осенние игрища.

И гекатомб венец в сто сорок кораблей

Антоний утопил в чернильнице моей.

II

Где тополя шумят над красной черепицей,

Клен черный с яблоней сплетаются в окне,

Где смотрит дом в закат чердачною бойницей,

Там было суждено взглянуть впервые мне

В нагую глубь озер той скорби темнолицей,

Той властелинши, чей напев звенит во сне

Глухом, младенческом (лишь бурею догадки

Вздувает памяти чудовищные складки).

III

Как желтых туч пласты — осенние леса

Хоругвью шелеста твое клубили имя.

Со дна сознания преданий голоса —

На алых лошадях, под гребнями седыми —

Им смутно вторили... Песчаная коса

От волн хохочущих дрожала. Будто — в дыме

Ночном чуть видима, хватаясь за кусты, —

С большой толпой подруг идешь купаться ты...

IV

... И книгу февраля с застежкой золотой

Листает влажный снег, дыханья осторожней;

Твой ранний, горький смех — всепомнящей ру-

кой.

Словарь твоей любви, — как розовые пожни

Под инеем сквозным, — вписал он в книге той.

Но я прочел не все, — и, что ни день, тревожней

Живет забытый край в душевной глубине,

Иголки башенок вонзая в сердце мне.

V

Я не его любил. Моим заветом не был

Ни город юности, ни игр забытых дом,

Но у тебя в глазах тонули даль и небо,

Двор с лошадьми, листок, летящий над прудом.

Но целый край, в лесах, в стоверстных волнах

хлеба,

Стоял как зеркальце на столике твоем.

Тот мир, как мельница — росистая, ночная, —

Спал, водяным столбом твой образ отражая.

«Это был величайший прогрессивный переворот,

пережитый... человечеством, эпоха, которая ну-

ждалась в титанах и которая породила титанов по

силе мысли, страстности и характеру, по много-

сторонности и учености. Люди, основавшие

современное господство буржуазии, были чем

угодно, но только не буржуазно-ограниченными.

Наоборот, они были более или менее обвеяны

авантюрным характером своего времени. Тогда не

было почти ни одного крупного человека, кото-

рый не совершил бы далеких путешествий, не го-

ворил бы на четырех или пяти языках, не блистал

бы в нескольких областям творчества...»

Ф. Энгельс («Диалектика природы»)

«...В то время как буржуазия и дворянство еще

ожесточенно боролись между собой, немецкая

крестьянская война пророчески указала на гряду-

щие классовые битвы, ибо в ней на арену высту-

пили не только восставшие крестьяне... но за

ними показались начатки современного пролета-

риата с красным знаменем в руках и с требовани-

ем общности имущества на устах».

Ф. Энгельс («Диалектика природы»)

«Но подражать в величии отцам бесславные

сыны не научились...»

Байрон (Чайльд Гарольд, IV, LХХХIХ)

I

Бокастый свой корабль ведя в Цейлон, с клеймом

Стяжательства на лбу, из порта в порт кочуя,

Торгует, грабит, все теряет за столом

Игорным, иль в пути — когда пират, почуя

Добычу, налетит, иль сам Нептун столбом

Воды расщеплет бриг и понесет ликуя

Обломки по волнам... Изъязвлен солью, но

Живой, вцепясь в рангоут, иль оседлав бревно,

II

На берег выброшен. А там опять, быть может,

О мокрый дэк стучит беспечным каблуком

И, океан браздя, опять богатства множит

Иль, вновь их потеряв, на корабле чужом

Уплыл на родину; и сожаленье гложет

Седую голову. И тяжко за столом

Сидит он. Масляный фонарь воспоминанья

Под вьюгой поздних лет горит в оконце зданья.

III

И, озаряя жизнь с последней высоты

Он хочет закрепить ее, коль дальше негде

Жить сердцу, — в парусах дыханье темноты,

Песок чужих земель, — на грубом диалекте,

Где море, твердь, земля, где гуннские следы

Еще текут, звучат, сшибаются, где в текте *)

Согласных слышен стук германских дятлов...

Там,

Ныряя в буйной мгле, Венеция, Амстердам,

*) Слово о полку Игореве — «Дятлове тектом

путь к реце кажут».

IV

Эвбея, где б нога след ни вожгла, ударят

Горячим берегов дыханьем, влажной тьмой

Атлантики!.. Пока племянники бочарят,

Чтоб скудный хлеб добыть и старика покой

Блюсти, вновь мертвые года нахлынув дарят

Свирепой юности похмельем поздним, той

Сочащейся из тьмы листвой янтарной сада

Над пенным хоботом живого водопада

V

Фантазии!.. Когда ж богат он, и закат

Раздует седину на лбу его щербатом,

Все так же кораблей его холсты гремят,

В степях плывут воза, ослы ревут набатом,

Таща тюки; в горах Паннонии стучат

Кайла добытчиков камней, клинком зубчатым

Перловых раковин ломают створы, чтоб

Еще он богател. Уже вступая в гроб

VI

Одной ногой, корпя с приказчиком в конторе

С цветными стеклами, балансы подводя,

В пыли пудовых книг он слышит запах моря

И запах пряностей из трюмов. И, следя

Пути богатств, волнам врученных; хищно споря,

Как с шайкой шулеров, с стихиями; глядя,

Как на игорный стол, на мир весь, — все он мо-

лод

И, как поэт, живет весь разом! Темный голод

VII

Отцов, в нем возмужав, дно бочки вышиб лбом,

Как буйный первенец в легенде; и на гулкой,

Как бубен, палубе очнулся с топором

Разбойничьим в руках! Взлелеян шумной люль-

кой

Зыбей, поднялся он — разбуженный умом

Корявым, воспален чудовищной прогулкой

На утлом корабле за океан, слепой

От ярости, во лбу несущий над толпой

VIII

Кровавый зодиак наживы... Подорожник —

Крещенских стариков водивший по снегам

В семейной библии — погас. И сын-художник

Несет в охапке жизнь к шпателям и горшкам,

Чтоб холст дышал и жег. А внук его — безбож-

ник:

Дивятся города чудным его речам.

Он проклят папою и выгнан из Сорбонны,

Но под его рукой качаются короны.

IX

Был первый — бурями дубленый мореход,

Чья страсть была живой подпорой мирозданья;

Второй — провидец душ, чей обожженный рот

В горящей песне лил итоги и желанья,

Не помня сам себя, им говорил народ.

А внук был фаустом, и тайное дознанье

Пылало фонарем и шпагою стальной

Звенело под его перчаткой боевой.

X

...Читал я хронику семейства великанов.

Был поздний час; их круг ожил передо мной,

Тянулись пальцы их подобием таранов,

Казался разговор мне пушечной пальбой,

И благовонный пар над бочками стаканов

Мешался с чадом свеч и сыростью ночной.

Ночь замирая шла. Шипели вязы в парке.

И я прочел: «Телем» на обомшелой арке.

XI

Тонул огромный двор в листве. Оконный свет

Мелькал сквозь дерева. И сад гремел и цокал

Мильоном соловьев. Вот окна в кабинет,

Учитель за столом, где в клетке дремлет сокол:

По лбу ущельями пролег сомнений след;

Вот башня книг пред ним, бутыль и пыльный цо-

коль

Монтэня медного. И я вступаю в дом,

Дивясь на статуи и живопись кругом.

XII

Столетний лак потух, но давка и движенье

Десятков сильных тел сверкают на холстах.

Наморщенные лбы и шейных вен сплетенья

Показывают мощь. В лес мчатся на конях

Охотники. И труд былого поколенья,

В корзинах, девушки проносят на плечах,

Там спорят старики и толстой книгой в споре

Стучат об стол. А там — корабль спускают в

море.

XIII

Везде я знак трудов любимых отмечал,

Должно быть — радости жилище эти своды,

И в зыбке океан строителей качал

У молодых сосков смеющейся свободы.

...Косматой пыли слой на оспе стен лежал,

И с моря теплое дыханье непогоды,

Курлыча ставнями, дырявыми давно,

Швыряло капельки в разбитое окно...

XIV

Тогда в огромный зал вошел я. Был он полон

Толпою шумной. Стол под серебром дрожал

Снопом огней. В окне, гася звезду за молoм,

Бриз надувал кошму, как парус. Свет сбегал

По жолобам колонн, по женским шеям голым

И на щеках, зарей обрызганных, плясал.

Выл контрабас, кишки на пузырях гнусели,

Тарелки медные сшибались и звенели,

XV

Даль отражая. Пол жужжал от каблуков.

Меч поднят. С ним другой скрестил, горяч и ло-

вок,

Неуязвим от шпор до выблеска белков.

То погружаясь в тень, румянцем лиц безбровых,

То снегом плеч горя, сквозь коридор клинков

Шли в танце девушки. И жир из туш воловьих

Лизали с блюда псы. И шумно, как гроза,

В проломы музыки врывались голоса.

XVI

Граненых кубков треск, их женщин громкий хо-

хот,

Чьи веки взрезаны причудливым ножом,

А выем губ в густой крови смочила похоть,

Прибоя колокол, гудящий черным дном,

В листве прилива шум и ливня смутный грохот,

—

Все разом в капище сшибалось звуковом,

Где эхо у стропил, как филины, гнездится

И перекошены во мраке статуй лица...

XVII

Но младший, — чьи виски жевательным тяжом

Утолщены, а взгляд горит умом и злобой, —

Там не был. Он сидел за письменным столом,

Где в башенном стволе воняет сырью гроба

Пасть библиотеки... Уж брызгала вином

Заря над головой его широколобой.

На коже слюдяной писал он: ... в чаще букв

Шел человек. Про жизнь шумел корявый бук

XVIII

Над люлькой; под семьей, как под судном, подпо-

ру

Подшибли; руль трещит в потопе бытия.

Вот рынки Гоа, где Камоэнс с богом в ссору

Вступил, разбойникам судом судьбы грозя.

И в Гоа, в долговой тюрьме, в лицо позору

На каторжной скамье глядит он как судья.

Лишь голова его, на стебле сильной шеи,

Под грузом выводов, склонилась тяжелее.

XIX

Над домом королей, окаченным зарей

Двух Индий; над венцом, что выковал вчера лишь

Торговец неграми! Над библией глухой

Трех океанов, где сочится кровью в залеж

Страниц топор отца!.. Не так же ль золотой

Добычей трудных дней ты черный трюм зава-

лишь,

Но, волей сил слепых иль дьявольской руки,

Боченки дома вскрыв, увидишь черепки...

XX

... Расколотыми в ночь затылками обляпав

Ступени, волоса приклеив к косякам,

Спят города. В снегу летящем гари запах

Пугает коней. Здесь князьям и бочарам

Попойку дал раздор. В окостенелых лапах

Эфесы сломанных клинков, осколки рам

Возле веранд. Кругом дома пылают. Меди

Трезвон на ратуше... Здесь меряли соседи,

XXI

Чьи гири тяжелей у жизни на весах,

Чья молодость буйней, чья истина моложе.

... Вот звезды сыплются c мечей. Столы впотьмах

Повалены. И гость заколотый в рогоже

В сад вынесен тайком... А полночь в воротах

Стучит в подвальный люк. Под задранною кожей

Синеют мышцы. В труп украденный свой нож

Пытатель истины вонзил, чтоб первый грош

ХХII

В копилку мысли лег рублем... Он как ребенок

В ночном лесу, когда под северной трубой

Ревет листва, и страх коню на перегонах

В кровь раздирает рот закрученной уздой.

Он бьется, как в цепях, в отеческих законах;

Рвет их и, цепь крутя с прикованной скамьей,

Бьет ею в купола судилищ, в лица судей,

И в череп неба бьет, уж не прося о чуде!

ХХIII

Джордано Бруно рос в монастыре. Тайком

Читал Ван-Гельмонта и Регио-Монтана.

Кадильниц хриплый звон и гул органа днем

Он слушал. Ночью труд и мысль. А утром рано

Поет животное вселенной за окном,

Смеется девушкой, жужжит листвой платана.

Столетий лопасти проносит колесом

Неисчерпаемый, живородящий дом.

XXIV

... Тогда он в ереси был обвинен. Но вскоре

Он свищет плетью в лад неслыханным словам

О небе и земле. То в школе, то в соборе

Громя попов, а то — рукой, сквозь копья рам,

Нагнувши клен планет к скамьям аудиторий,

Он весть свою понес торговым городам,

Где шкуру мир менял, где мысль роилась гуще.

И был сожжен живым, чтоб вслед за ним иду-

щий,

XXV

Сжав горсть его золы в суровом кулаке,

Поклялся быть неукротимым!.. У другого

Отец был мужиком. Ребенком на песке

Пред замком, с головой отца чернолиловой,

Вчера отрубленной, сидел он... Налегке,

Охлестан ужасом, бежал. Но каждый новый

День бил его в лицо и в душу лапой гроз.

Так стал он Мюнцером. Зрачков крутой закос,

XXVI

Из-под надбровных дуг, зажегся злом и силой;

Стал боевой трубой косноязыкий рот.

И ужас, вырытый в мозгу сплошной могилой,

Поднялся разумом, чтобы вести народ.

В те годы хлеб до тла Германия свозила

Обозом податей у замковых ворот.

Нужны баронам шерсть и золото. Крестьяне

Остались без земли. Глухой набат восстаний

XXVII

Ударил!.. Лапами лесистые хребты

Тянулись. Волоскoм на них двухвековая

Сосна. Внизу лежат книг меловых листы,

Разбухшие тома в ущельях раскрывая,

И старцы ледников бросают с высоты

Седины падунов... Ушла вода дневная.

На перевалы пар ползет, по глыбам скул

Шум водопадов слит в сквозной, всеобщий гул.

XXVIII. XXIX

Горят на башенках разбойничьи костры.

Туманною звездой мигает горный город.

Дымится кузница в лесу. Возле дыры,

Где ищут серебро, скрипит бадейный ворот.

Бегут стада овец на графские дворы.

Под ветром расстегнув корой засохший ворот,

Вдавив кожух в плечо тяжелою киркой,

Идут забойщики усталые домой.

XXX

Несутся облака, нагруженные солью,

И сыплют белых искр осиплый звон в лесах.

Качая лампы хвой, стуча дубовой голью,

Срывая камни с крыш и воя в рудниках.

И стонут путники, томясь трудом и болью,

Застигнутые тьмой и бурей в облаках.

И песню прежних дней в пастушеской лачуге.

Под лютни вьюг, поют за прялками подруги...

XXXI

Раскачивая гул тревоги по горам

Глухого Шварцвальда, ходил он, подымая

Деревни, рудники и города. И там,

Где Мюнцер шел, в волнах пожаров, расшибая

Ворота замков, бунт взрывался! Пополам

Расколото ярмо. И, шею разминая,

Каким еще никто не знал его, народ

Поднялся до неба затылком! Целый год

XXXII

Пятисотлетние гербы со стен крошились

Под ломом мужика впервые на земле.

Попы бежали в Рим. Монастыри дымились.

Шли усмирители по пеплу и золе,

И на обломки гнезд разбойничьих катились

Повстанцев головы. И замок на скале,

Раздавленный ногой войны, по нищим кровлям

Рассыпал кирпичи и вновь не восстановлен.

XXXIII

Пал Франкенгаузен. Последней голова

Вождя обрублена. И хомутище новый

Сжал деревень кадык. Но медные слова

Легенд гудят в веках под заревом становий

Как почернелые колокола. Едва

Взойдя, крестьянский рай обуглен. Лишь грозо-

вой