Читаем Старина и новь Магриба онлайн бесплатно

Путевые заметки легче всего пишутся во время путешествия — в пути. Все видится тогда ярким, незабываемым, интересным. Как бы сами собой возникают нужные слова, рождаются образы и ассоциации, помогающие передать все богатство впечатлений. Но стоит перечитать свои дорожные записи спустя хотя бы месяц — и все пропадает! И дело не только в том, что свежесть впечатлений уже утрачена, а кое-что вообще потускнело и стерлось из памяти, но и в том, что путевой дневник — это вовсе не описание увиденного (на это, как правило, просто нет времени), а лишь намеченная пунктиром линия будущего изложения. Да и слова в дневнике — обычно случайные, схваченные впопыхах, самые обыкновенные и расхожие. Над всем этим надо еще много и много работать…

На протяжении последних 20 лет мне не раз довелось побывать в странах Магриба. Накопилось много самых разнообразных наблюдений, фактов и «мыслей по поводу». Далеко не все они были записаны и даже рассказаны. Вместе с тем постепенно и понемногу на первый план стало выступать нечто более важное, чем отдельные детали, которые сейчас, конечно, помнятся уже не все и не так четко, как раньше. Речь идет об облике Магриба в целом, как неповторимого и своеобразного, одновременно африканского, арабского и средиземноморского района земного шара. Нумидийское царство, Карфаген и Рим, короли вандалов и византийские императоры, халифы Дамаска, Багдада и Кордовы, османские султаны поочередно властвовали на этой земле, всегда считавшейся «западом» для Ближнего Востока и «востоком» — для Западной Европы. Здесь звучали, иногда сливаясь, иногда перебивая друг друга, берберский, финикийский, латинский, греческий, арабский, турецкий языки, а также французская, испанская, итальянская речь. История, культура и этническая самобытность Магриба многообразны и многослойны, многоцветны и многозвучны, что определяет их богатство и своеобразную неповторимость, оригинальность.

О них, разумеется, не расскажешь в путевых очерках. Но они всегда незримо присутствуют «за кадром», как только речь заходит о Магрибе. Поэтому автор и поддался соблазну выделить из своих впечатлений и наблюдений то, что принято считать «вчерашним днем» Магриба, но из чего на самом деле вырисовываются трудноуловимые черты магрибинской специфики. О них, о сохранившихся приметах магрибинской старины, рассказывает первая глава книги.

При всем сходстве стран Магриба между ними есть и различия. Небольшой по площади, более однородный по природным условиям и составу населения, Тунис на всех посещавших его иностранцев всегда производил впечатление компактности, солидности, спокойствия и даже некоторой монотонности. Это — монолог, единообразие, одноцветность. Наоборот, намного превосходящие его по территории, разнообразию природы и населения Марокко и Алжир гораздо более полифоничны. Каждая из этих двух стран — многоголосье, пестрота красок и образов. Друг от друга они также весьма и весьма отличны. В Марокко больше первозданности, чисто берберской суровости и нетронутой, дикой красоты ландшафта, больше резкости в чертах внешнего облика и поведении людей, больше традиционности в быту и экзотики в архитектуре. Наоборот, Алжир, более европеизированный и «осовременившийся», более тяготеющий к средиземноморской палитре сине-голубых и золотисто-белоснежных тонов, поражает своими контрастами между «восточным» и «западным», между «вчера» и «завтра», которые внезапно довольно отчетливо проступают в сегодняшнем облике страны.

Чем именно похожи и не похожи друг на друга страны, о которых идет речь? Ведь еще недавно они считались частями единого Магриба и официально именовались арабскими историками средневековья и даже прошлого века Ближним, Средним и Дальним Магрибом. Последнее название, как мы увидим далее, сохранилось до наших дней.

О сходстве и различиях между странами Магриба, о пяти наиболее запомнившихся поездках в Алжир (в 1973, 1976 и 1979 гг.) и Марокко (в 1980 и 1982 гг.), о любопытных ассоциациях и сравнениях этих стран с Тунисом, в котором автору довелось побывать еще в 1962 г., о сопоставлении увиденного в Магрибе и прочитанного о нем рассказывает эта книга. В ней хотелось бы не только описать магрибинские реалии, но и показать, как они менялись. Эти перемены — магрибинская новь, составляющая не только все новое, но и все главное в сегодняшней жизни Магриба.

По ведь сама эта жизнь просто немыслима без глубоко впечатавшихся в нес следов древнейших цивилизаций, в частности щедро разбросанных по всему Магрибу руин древнеримских сооружений, крепостей, произведений искусства. Тем более это относится к старинным арабо-берберским традициям и средневековой архитектуре, к легендам, питающим фольклор и литературу наших дней. Историческая память всякого народа является в известной степени мерилом его цивилизованности. Эта память о минувшем у магрибинцев. просто поражает. Если не каждый из них знает о Ганнибале и императоре Траяне, то уж о древнеберберских царях — агеллидах Масиниссе и Югурте знают очень многие. А об арабских полководцах, династиях, поэтах и предводителях восстаний большинству магрибинцев известны не только легенды.

Всегда очень трудно передать колорит чужой жизни, сделать понятным, «чем дышит» человек иной страны и иной культуры, живущий за тридевять земель в рамках правил, привычек, нравов и законов, столь отличных от наших… И дело тут не только в том, что лучше хоть раз самому увидел неповторимые пейзажи, памятники славного прошлого и приметы интересного будущего Магриба, самому подметить особенности внешнего вида, быта, одежды и обычаев магрибинцев, нежели многократно читать об этом. Дело еще и в том, что старина Магриба, являющаяся существеннейшей частью его специфики, многолика и своеобразна. Исключительное богатство культуры Магриба — прежде всего во множественности ее истоков. В значительной мере они восходят к блестящей цивилизации арабо-мавританской Андалусии VIII–XV вв. По были и другие «стоки, игравшие важную роль при тех пли иных крутых поворотах прихотливой исторической судьбы Магриба. В жизни современных алжирцев, марокканцев и тунисцев старина и новь, традиции и прогресс сплетены воедино гораздо теснее, чем это принято думать. О том, как это происходит, и пойдет речь далее.

Огромные плиты с барельефами, обломки гигантских мраморных колонн, остатки античных скульптур и жилищ с явно нарочитой небрежностью разбросаны на довольно большой утрамбованной площади прямо у побережья. Африканское солнце эффектно золотит белизну лишь кое-где начавшего желтеть мрамора на фоне темной синевы моря. Кажется, что на какой-то рекламной открытке уже видел и эту назойливую красивость, и избыточную сочность красок, и ленивую томность поз, которые принимают туристы, желающие запечатлеть себя на фото- или кинопленке среди руин Карфагена. Откровенно говоря, не верится, что ты — в Карфагене, тем более что он был стерт с лица земли в соответствии с бесконечно повторявшимся пожеланием римского сенатора Катона.

— Перед вами Карфаген, но только римский! Римляне построили свой Карфаген на месте разрушенного Карфагена финикийского, от которого остались лишь могилы. Очевидно, римляне боялись их разрушать, опасаясь мести финикийских богов.

Объяснение гида еще более усиливает недоверие, хотя камни могил, потемневшие и кое-где выщербленные, действительно выглядят намного древнее, чем колонны и плиты. Но тут нам говорят, что колонны и плиты привезены из Италии. Сомнение в подлинности живописных (не слишком ли?) развалин Карфагена еще более увеличивается. Не рассеивает этих сомнений, разумеется, и явная реставрированность отдельных фрагментов колонн и статуй.

— Это работа приглашенных нами итальянских археологов, — не без удовольствия сообщает гид.

Так где же подлинный Карфаген? Неужели от него ничего не осталось? Сосуды, монеты, стелы, маленькие статуэтки, небольшие светильники — вот уцелевшие следы пунической (т. е. карфагенской) цивилизации, которые мы потом видели в главном тунисском музее Бардо. Немного. Однако с какой гордостью и с какой любовью говорил о значении пунической коллекции музея его директор профессор Абд аль-Азиз Идрис! Для него каждый экспонат — это не просто керамика и бронза, золоченые украшения и гончарные изделия, чудом дошедшие до нас сквозь века. Для него, как для культурного тунисца, было совершенно очевидно: Карфаген это неотъемлемая часть национального наследия Туниса, один из истоков его самобытности.

Действительно, в Тунисе, да и в других странах Магриба пуническая цивилизация оставила глубокий «лед. И если относительно малы пунические коллекции магрибинских музеев (ибо римляне безжалостно уничтожали все, что напоминало им об их грозном противнике), то вполне достаточно свидетельств пунического влияния на жизнь магрибинцев вплоть до настоящего времени. Карфагеняне познакомили местное берберское население, в основном охотников и скотоводов, с землепашеством, научили их выращивать столь распространенные ныне в Магрибе виноград и оливки. Печать древней культуры Карфагена — это и современные пищевые запреты (бытовавшие у жителей Магриба еще в доисламские времена), и особенности одежды (по некоторым данным, туника, шапочка и плащ, которые носили карфагеняне, — прототипы длинной рубашки-гандуры, фески и бурнуса современных магрибинцев), и отдельные пунические слова (главным образом в берберских диалектах Магриба), в том числе слово «гарет» («быть цивилизованным», т. е. «быть подобным горожанину»), восходящее к финикийскому «карт» («город»). Ведь на пуническом языке в Северной Африке говорили еще около тысячи лет после разрушения Карфагена! И не только потомки карфагенян, которых уцелело не так уж много, но и главным образом пунизированные берберы и африканцы, а также переселившиеся сюда греки, евреи, сирийцы. Для многих из них пунический наряду с латынью был языком межэтнического общения. Но окончательно этот язык был вытеснен не латынью, а арабским примерно в VIII–IX вв.

Карфаген дал Магрибу много, а оставил после себя мало. Все пуническое здесь уничтожил или подмял под себя Рим. И хотя он оставил местным жителям гораздо меньше, чем взял от них, следы пребывания Рима — от латинских заимствований в языке местных арабов и берберов до архитектурных сооружений — выглядят внушительнее и многочисленнее. Достаточно взглянуть на руины «нового» Карфагена, т. е. римского города, выстроенного примерно через сто лет на месте разрушенной пунической столицы. Просуществовав более семи веков, он снова был уничтожен и более не восстанавливался. Его камни постепенно выветривались и выщербливались, использовались в качестве строительного материала окрестными жителями, а с XVI в. — даже наиболее предприимчивыми строителями итальянских городов, особенно Генуи и Пизы. Генуэзские и пизанские купцы и моряки вывозили на кораблях целые колонны, фризы и другие фрагменты античных построек Карфагена, которыми украшали здания и площади у себя на родине. Поэтому-то и пришлось впоследствии привозить обратно из Италии (да и из других районов Средиземноморья) мраморные плиты, колонны, статуи, дабы сами тунисцы могли составить себе представление об архитектурном облике римского Карфагена.

Больше всего говорят об этом облике, да и вообще о взгляде на мир жителей Карфагена тех времен мозаики и фрески музея Бардо — своеобразного «тунисского Версаля», выстроенного в трех километрах от столицы великолепного дворца в мавританском стиле, когда-то бывшего загородной резиденцией тунисских беев. Весьма символично в нем сочетались в 1962 г. старина и новь: одна часть дворца была предоставлена парламенту молодой республики, другая — лучшему музою страны с ого пятью секциями: доисторической, пунической, римско-языческой, христианской и мусульманской. Но из всех собраний музея, каждое из которых заслуживает особого разговора, наиболее привлекает внимание коллекция древнеримских мозаик — крупнейшая в мире», как не без гордости сказано в местном путеводителе.

Осмотр мозаик действительно производит сильное впечатление. Почти все они выполнены во II в. н. э. В них чувствуется близость заката великого Рима и иное, не классически-античное, а более сложное, пестрое, более внимательное к деталям и более раздумчивое видение мира, скорее напоминающее византийское.

Вот, например, «Титаны в кузнице Вулкана». Мощные обнаженные атлетические фигуры и обреченные, покорные лица. Один замахнулся молотом с трудом, напрягая все силы, другой — нехотя, еле-еле, третий же вообще бессильно опустил молот и уставился на него г тупым безразличием. А вот мозаика из Дугги «Рабы, разливающие вино». Голые тела рабов кряжисты и непропорциональны, в них как бы заключена грубая, стихийная сила. А те, кому они наливают вина, — мелки, невзрачны, смотрят робко, почти боязливо. «Охотящаяся Диана» из Утики — отнюдь не красавица, а злая хищница, безжалостно целящаяся из лука в стройную газель. А веселый бог Нептун на другой мозаике печальным ликом и растрепанной бородой скорее похож на растерявшегося неудачника, не знающего, куда влечет его лодку четверка полулошадей-полурыб. И уж совсем иконописны, с остановившимися византийскими глазами, Одиссей и его спутники, слушающие пение сирен на мозаичном панно, сохранившемся лучше всех остальных. Можно отчетливо разглядеть не только завитки волос, застежки на плащах и роспись на щитах, но и оснастку и украшения корабля Одиссея.