Читаем Дмитрий Кантемир онлайн бесплатно

И снова подняли они лица свои к белым минаретам, и снова склонились к земле, шепча про себя молитвы-, которые громко выкрикивал муэдзин:

– Нет бога, кроме аллаха, и Магомет пророк его! Да благословит аллах султана нашего – высочайшего, справедливейшего и милостивейшего потомка Магомета!

Потом воцарилась тишина.

Высочайший, справедливейший и милостивейший Ахмет III, султан Блистательной Порты, поднял голову и долгим, пристальным взглядом посмотрел на гяуров.

Неверные стояли смиренно и недвижимо. Под взглядом султана они приложили правую руку к сердцу, к губам и ко лбу, затем снова опустили глаза.

Но один из них, бледный чернобровый юноша, с красивым, мужественным лицом, осмелился взглянуть на повелителя Вселенной. Более того – он дерзнул заговорить:

– О всемогущий…

Барабанная дробь заглушила его голос.

Султан, поддерживаемый под руки приближенными, проследовал в тень, под балдахин. Сановники заняли свои места – каждый соответственно рангу. Мехмед Балтажи-паша, великий везирь, поднял вверх бунчук – знамя из белых лошадиных хвостов. Это означало, что церемония началась.

Все устремили глаза на султана.

– Пусть скажут нам, – потребовал султан, – от всех ли покоренных нашей Портой стран присутствуют здесь заложники?

Везирь обернулся к муфтию:

– Высочайший, справедливейший и милостивейший султан желает знать, от всех ли покоренных Блистательной Портой стран присутствуют здесь заложники?

Муфтий окинул взглядом вереницу заложников. Сказал уверенно:

– Да. Заложники от всех покоренных Блистательной Портой стран присутствуют здесь.

– Хорошо! – Султан хлопнул в ладоши, и везирь склонил бунчук к земле.

Двое чаушей отделились от стражи и направились к заложникам. Возле бледного чернобрового юноши они остановились. Юноша шагнул вперед. Чауши положили руки ему на плечи.

Торжественно и сурово прозвучал голос диван-эфенди, зачитывающего фирман:

– Наш высочайший, справедливейший и милостивейший султан Ахмет Третий, милостью аллаха повелитель всего сущего на Востоке и Западе, всего живущего на Севере и Юге, сим доводит до сведения всех правоверных, что печаль его велика. Он, кто мечом оберегает покой своих подданных, он, кто ограждает их от всякого беззакония, он, кто стараниями своего светлого разума приумножает их благосостояние, – он узнал, что не все его подданные преданы ему и послушны. Те, что обитают в Сербии, взбунтовались. Там пролита османская кровь. Так пусть здесь прольется кровь сербская!

Янычары, стоявшие кругом по краю эшафота, разом опустили ятаганы, и над их красными тюрбанами выросли широкие плечи, бритая голова и обнаженная грудь палача.

На лицах турок отразилось оживление. На лицах заложников – страх.

Янычары спрыгнули с эшафота, и зловещая фигура палача теперь открылась взорам вся, с головы до ног. Некоторые из заложников впервые увидели его – и содрогнулись. Он был поистине страшен.

Осужденный юноша смерил палача взглядом и повернулся к балдахину, под которым восседал султан:

– О справедливейший и милостивейший… Муфтий прервал его:

– Осужденный просит слова! Везирь обратился к султану:

– Осужденный просит слова!

– Мы даем ему слово! – проговорил султан. И добавил: – Последнее.

– Последнее, – сказал везирь.

– Последнее, – повторил муфтий.

Чауши убрали руки с плеч осужденного.

– Справедливейший и милостивейший! – снова начал заложник-серб. Голос его был спокоен. – Дозволь спросить тебя: служил ли тебе верой и правдой мой отец, когда он был правителем своей страны?

– Да, – ответил султан. – Когда отец твой был правителем своей страны, он служил нам верой и правдой-

– До самой смерти?

– До самой смерти.

– Справедливейший и милостивейший! Дозволь еще спросить тебя: служили ли тебе верой и правдой братья мои, которые сражались при Варадине, при Каминице и в других битвах рядом с твоими храбрыми янычарами?

– Да, – ответил султан. – Братья твои, которые сражались при Варадине, при Каминице и в других битвах, служили нам верой и правдой.

– И пали с оружием в руках?

– И пали с оружием в руках.

– Справедливейший и милостивейший! Дозволь теперь напомнить тебе, что я родился здесь, в Стамбуле, что я никогда не видел своей родины и что на сербском престоле не осталось никого из моего рода…

В толпе янычар возник глухой ропот и достиг ушей султана.

– …значит, – продолжал тем временем осужденный, – меня нельзя считать заложником!

Ропот среди янычар все усиливался:

– Не упусти гяура, султан! Смерть гяуру! Не дай ему ускользнуть!

Ропот усиливался, грозил перейти в открытый бунт. А с янычарами шутки плохи – и султаны это знают хорошо.

Ахмет III метнул взгляд на Мехмеда Балтажи-пашу.

Великий везирь подскочил как ужаленный.

– Да, ты не заложник за своего отца! – грозно крикнул он осужденному. – Да, ты не заложник за своих братьев! Но ты – заложник за свой народ, гяур! Твой народ, потерявший разум, дерзнувший поднять меч на священный полумесяц!..

– Верно говоришь, везирь! – поддержали его янычары, потрясая ятаганами. – Смерть гяуру!

– …и в назидание твоему мятежному народу, в назидание вам, гяуры-заложники, и всем вашим народам голова твоя, Йован Мирич, слетит с плеч!

Везирь сел.

Йован Мирич расстегнул ворот, снял с шеи крест. Взглянул налево, потом направо. Окинул взглядом послов, консулов, иностранных гостей. И наконец увидел того, кого искал. Подошел к нему, вложил в его руку крест. Это был Дмитрий Кантемир – принц Молдавский.

Громко прозвучал в наступившей тишине голос муфтия:

– Да исполнится священная воля султана!

Йован Мирич направился к эшафоту. Прошел между рядами янычар, поднялся по мраморным ступеням. Палач положил огромную руку на плечо осужденного. Отогнул ворот его рубахи.

Кантемир взглянул на крест на своей ладони. Рука его с тонкими, длинными пальцами дрожала.

Палач бросил осужденного на колени. Кантемир сжал ладонь.

Воздух сотрясли дикие вопли янычар. Кантемир разжал кулак. Крест Йована Мирича на его ладони был окровавлен.

– Вай, какой ты хороший гяур, Кантемир-бей! Вай, как сладко поет твой тамбур! Будто ты и не гяур, Кантемир, будто бы самый настоящий турок!..

– Двадцать два года в Стамбуле, Раис-эфенди…

– Нет, не годы делают человека человеком, Кантемир-бей! Не годы, а пытливый ум. Можно прожить в чужой стране всю жизнь и так ничего и не узнать о ней. Вот я – семь лет прожил в Персии. И что же, научился я там чему-нибудь? Нет. Выучил несколько слов – и все. Ты же в глаза не видел Персии, а читаешь наизусть Рудаки, Фирдоуси, Саади. И среди французов ты никогда нежил, и среди русских, и среди итальянцев. А языки их тебе знакомы. Сколько языков ты знаешь, Кантемир-бей?

– Много, – улыбнулся Кантемир.

– Сколько?

– Столько, сколько пальцев на обеих руках, Раис-эфенди.

– Вай, как ты усерден, Кантемир-бей! И как я ленив!.. И как ленивы мы все, османы, если докатились до того, что ты, гяур, пишешь для нас нашу историю, толкуешь нам наш Коран, играешь для нас на тамбуре и даже наши мелодии записываешь какими-то иероглифами.

Кантемир снова улыбнулся. Взглянул на высокие кипарисы, на голые скалы, синеющие между стволами деревьев, на коней, пасущихся на зеленой лужайке, и произнес:

– Я слышу лай гончих, Раис-эфенди. Судя по их лаю, охота близится к концу.

– А я ничего не слышу, кроме твоей музыки, друг.

– Если моя музыка радует твое сердце, почтенный Раис-эфенди, то и мое сердце радуется!

– Нет, дорогой друг. Твое сердце остается печальным. Это говорю тебе я, Раис-эфенди, который не очень-то умеет читать, что написано в книгах, зато хорошо читает в сердцах.

Кантемир покачал головой. Его тонкие пальцы перебирали струны тамбура, лежащего на коленях.

– Ты прав, Раис-эфенди. Мое сердце остается печальным.

– Ты думаешь об Йоване Мириче?

– Там, где скатилась с плеч его голова, в один прекрасный день может скатиться и моя.

Раис-эфенди задумался. После продолжительного молчания он проговорил:

– Это было бы непоправимой ошибкой…

Из-за скал, облитых послеполуденным солнцем, послышались звуки рога, возвещающего окончание охоты. И тотчас же на лужайку выбежали гончие, вспугнув пасущихся лошадей и дремлющих на траве слуг.

– Пора и нам собираться, – сказал Кантемир, откладывая тамбур.

Раис-эфенди задумчиво курил наргиле. Слуги за его спиной ожидали приказания убирать ковер, подушки и пустые кофейные чашки.

– Кони и мулы готовы, эфенди! – решился побеспокоить хозяина старший слуга.

– Кони и мулы еще не готовы, – небрежно бросил Раис-эфенди, выпуская через ноздри густые клубы дыма.

– Кони и мулы еще не готовы! – передавали слуги друг другу, уходя прочь.

Когда они удалились на значительное расстояние, Раис-эфенди повернулся к Кантемиру.

– Скажи, друг, – озабоченно спросил он, – чем я могу тебе помочь?

Кантемир в знак благодарности приложил руку к груди.

– Ничем!

– Как? – вспыхнул Раис-эфенди. – Я, перед кем открыты все двери во дворце султана, ничем не могу помочь тебе – своему лучшему другу?

– Ну что ж, – улыбнулся Кантемир, – если тебе так хочется мне помочь… помоги мне занять молдавский престол!

– У великих людей великие помыслы, – сказал после длительной паузы Раис-эфенди. – А великие помыслы требуют больших денег.

– Знаю. У меня их нет и не будет.

– Да… Мне очень жаль, но ты прав. Я в самом деле ничем не могу тебе помочь, – грустно произнес Раис-эфенди.

– И все-таки можешь… Если захочешь. – Кантемир обвел взглядом лужайку. Слуги убирали шелковые шатры, привязывали возбужденных собак, навьючивали на мулов охотничьи трофеи. – Скажи, вон тот человек в белом тюрбане и вишневом плаще… тот, что садится на белоногого коня… Ты его знаешь?

– Крымский хан? Как мне не знать его! Он такой же добрый мой друг, как и ты.

– И он приехал сюда из Крыма только затем, чтобы поохотиться?

– Человек, обладающий таким могуществом, может позволить себе маленькое развлечение.

– Оставь, Раис-эфенди! Не маленькие развлечения привели хана в Стамбул, а большие заботы… О будущей войне с Россией.

– Даже это известно тебе, Кантемир-бей! – покачал головой Раис-эфенди.

– Это, и не только это, – ответил Кантемир, поднимаясь с ковра, – Мне известно и то, о чем говорили вчера в диване. Весной Блистательная Порта порвет мир с Россией. Русский царь снимет осаду Риги и со всеми своими войсками двинется к Днестру. Великий везирь поведет войска султана к Дунаю. Там везирь соединится с Крымским ханом. Их объединенные силы должны составить около трехсот тысяч человек. Пушек у них будет более четырехсот. Вы говорили в диване и о лошадях, верблюдах, о повозках. Подсчитали, сколько понадобится бочек с порохом. Не забыли и о провианте для войск, о подковах и гвоздях для коней. Все вы обговорили, Раис-эфенди, кроме одного. Вы забыли, где вам придется воевать. А воевать вам придется в Молдавии. Молдавия же не готова к войне. Ее крепости разрушены. Дороги разбиты. Села обезлюдели. Крестьяне, что еще остались в селах, до нитки обобраны боярами и господарем. Маврокордат, господарь Молдавии, – грек. Пришелец, не знающий ни слова по-молдавски. О его беспримерной лени говорит весь Стамбул… Вот и скажи мне теперь, Раис-эфенди, может ли столь «достойный» правитель за столь короткий срок подготовить страну к войне?

Раис-эфенди, внимательно слушавший Кантемира, встал, посмотрел на собеседника и сказал:

– Я ошибся, Кантемир-бей! Человек с таким умом не нуждается в деньгах.

Солнце клонилось к закату. Инжирная роща погрузилась в тень. В прохладу рощи сбегала с горы дорога. Всадники, покачивавшиеся на чистокровных арабских скакунах, были оживлённы. Фазаны и куропатки, привязанные к седельным лукам, красноречиво свидетельствовали о том, что охота была поистине царской.

Только Девлет-Гирей, хан Крымский, был мрачен. Не охота была тому причиной. Рядом с ним ехал на коне Раис-эфенди, и от его слов все больше хмурилось обветренное лицо хана.

– Когда начнется война с русскими, – говорил Раис-эфенди, – они сразу двинутся на тебя, хан. На тебя и на Маврокордата. Можешь ты на него положиться?

Услышав имя Маврокордата, хан презрительно поморщился.

– Раис-эфенди! – сказал он. – Если бы Порта не рождала столь мудрых мужей, как ты, она бы давно уже стала добычей шакалов! – И, пришпорив белоногого скакуна, ускакал вперед.

Всадники поспешно освобождали дорогу Крымскому хану, сворачивая на обочину, под ветви смоковниц.

– Мы ослы! – начал хан, догнав муфтия. – Ослы, достойные презрения гяуров!..

– Почему, хан? – спросил муфтий, стряхивая дремоту.

– Вчера в диване мы полдня толковали о подковах…

– Толковали, хан. Неподкованный конь – не конь.

– И еще полдня – о гвоздях…

– Да, хан, и о гвоздях. Подкова без гвоздей – не подкова.

Тонкий, тягучий голос муфтия, его безбородое лицо раздражали хана.

– А я хочу говорить, муфтий, – сказал он нетерпеливо, – о том, о чем вчера в диване не говорилось. Я хочу говорить о…

– О том, что говорится или не говорится в диване, – прервал его муфтий, – громко не говорят. Наклонись ко мне и скажи на ухо.

Девлет-Гирей придержал норовистого коня, гневно взглянул на муфтия сверху вниз и, согнув свой мощный стан, зашептал что-то в ухо, выглядывающее из-под тюрбана.

Выслушав, муфтий кинулся догонять везиря. Приблизившись к нему, он приподнялся в седле – везирь был намного выше его.

– Без гвоздей подкова – не подкова, – зашептал он.

– Да, муфтий.

– Без подковы конь – не конь…

– Короче, муфтий…

Вдруг скакун султана перешел в галоп. Везирь пришпорил коня. Сбившись поплотнее, всадники свиты поспешили за султаном.

Дорога выбежала из инжирной рощи. Какое-то время она петляла между зубчатых скал и наконец выбралась на крутой берег Босфора. Здесь султан остановился.

– Высочайший, справедливейший и милостивейший, – приблизился к нему везирь. – Дозволь нарушить твой покой тягостными заботами о предстоящей войне…

– Заботы об этой войне слишком важны, чтобы быть нам в тягость. Говори.

– Вчера в диване мы все обсудили, о высочайший. Но об одном забыли – о Молдавии, где произойдут сражения, и о молдавском господаре Маврокордате…

– Если султан забыл о нем, значит, он человек ничтожный, – заметил Ахмет III. – Продолжай…

В это время подъехали муфтий с ханом, за ними – остальные сановники.

– Здесь слишком много ушей, – прошептал везирь.

– Скажи им, что султан хочет остаться наедине с заходящим солнцем.

– Султан желает, – прокричал везирь, – остаться с заходящим светилом наедине!

– Султан желает… – повторил муфтий.

– …остаться с заходящим светилом… – эхом прокатилось по кавалькаде.

– …наедине, – подхватил Кантемир. Он ехал в самом хвосте кавалькады.

Алый шар солнца погружался в море. Султан и везирь молча стояли над обрывом. Когда последний всадник скрылся за поворотом, султан спросил:

– Кого же на место Маврокордата?

– Об этом я еще должен подумать…

– Если бы ты еще не подумал, не обратился бы ко мне.

– Бывшего заложника от Молдавии, сына Константина Кантемира.

– Константина Кантемира? Это какого же? А-а! – вспомнил султан. – Того, что в бою под Каминицей вырвал у поляков гарем предшественника моего Мухаммеда Четвертого? Да, это был храбрый воин. И верный нам господарь. Умом он, правда, не блистал.

– Сын его человек умный.