Читаем Курьер запаздывает онлайн бесплатно
Курьер запаздывает
В этой повести мало домысла. Ситуации, описанные нами, в основном совпадают с действительными событиями, а человек, названный слави багряновым, — он среди нас, живет в москве, и многие видели его на гоголевском бульваре. Любители шахмат поговаривают о нем, как об интересном и остром игроке. Впрочем, это все, что они знают о нем; остальное — настоящее имя, биография, вкусы и привычки — известны только тем, кому по должности положено быть осведомленным о некоторых других деталях его биографии. Работая над повестью, авторы старались по возможности приблизить текст к изустному рассказу своего героя, и это не литературный прием, а, как нам кажется, единственно возможный для данного случая способ сохранить и донести до читателя подробности операции "идите с миром" — одной из многих операций, в которых участвовал человек, носивший двадцать девять лет назад имя слави николова багрянова
Алексей Сергеевич Азаров , Вл. Кудрявцев
Детективы / Шпионские детективыАл.АЗАРОВ , Вл.КУДРЯВЦЕВ
26/07. 1942.
4. ИЮЛЬ, 1942. МИЛАН-РИМ-МИЛАН
5. ИЮЛЬ 1942. МИЛАН-ГЕНУЯ
8. 1 АВГУСТА 1942. МОНТРЕ
1.VIII.1942
Ал.АЗАРОВ , Вл.КУДРЯВЦЕВ
Рисунки Б.СОНИНА
1. ИЮЛЬ. 1942. ЭКСПРЕСС СИМПЛОН-ВОСТОК. ПРОМЕЖУТОЧНАЯ ОСТАНОВКА В БЕЛГРАДЕ
Я ненавижу мелкий дождь. Не то что он действует мне на нервы, но при виде капель, тянущихся по оконному стеклу, у меня возникает озноб. Мир кажется собором, где идет панихида по усопшему. Хочется вынуть платок и промокнуть глаза.
Дождь преследует от самой границы. Сначала это была гроза с ударами грома, похожими на бомбежку, потом она перешла в ливень, а сейчас выродилась в мелкую дребедень, которая и не думает делать передышки. Во всяком случае, до вечера у неба хватит запасов воды - пепельные клочья, плывущие в зените, смыкают строй, сливаются в безнадежную темную тучу.
Отправление затягивается, и я стою на перроне, разглядывая воробьев, прячущихся под навесом. Они мокры и невеселы, и перья у них топорщатся как иглы. Птицам тоже плохо, и даже крошки булки, брошенные мной на асфальт не привлекают их внимания.
Усатая итальянка - первое купе, место номер два - прогуливаете перрону сизую от влаги болонку. Болонка брезгливо обходит лужи и нервно зевает. Я касаюсь пальцами полей шляпы и выдавливаю улыбку.
- Доброе утро, синьора!
- Доброе утро… Почему мы так долго стоим?
- Никто ничего не говорит. Даже радио онемело.
Итальянка нежно гладит мокрую болонку.
- Не капризничай, Чина.
Усики у итальянки, как у д’Артаньяна, но это не делает ее непривлекательной. Кажется, она не прочь со мной подружиться - до Милана еще далеко, а в дороге так скучно.
В нашем вагоне пустует половина купе. Война. Сейчас по Европе путешествуют только те, кого гонит в дорогу необходимость. Я тоже, честно говоря, охотнее сидел бы дома или в своей конторе на улице Граф Игнатиев. В такую погоду Мария сварила бы мне крепкого кофе и я пил бы его из крохотной чашечки - горький, густой.
- Ну же, Чина, делай пипи!
Я вздрагиваю и смотрю на итальянку. Она озабочена. Болонка крутится возле моей ноги. Строю милую улыбку и отодвигаюсь. И снова вздрагиваю, ибо черный раструб перронного репродуктора внезапно обретает дар речи. Слова хрустят, как жесть.
- Пассажиров экспресса Симплон просят занять места в вагонах!… Повторяю: дамы и господа, займите свои места в вагонах! Соблюдайте порядок!
Д’Артаньян в юбке подхватывает на руки свое мохнатое сокровище и торопится в вагон; я помогаю ей одолеть ступеньки и удостаиваюсь многообещающей благодарности.
- Грация!
Одно слово, но как оно сказано! И почему это мне всегда так везет? Куда бы я ни ехал и как бы пуст ни был вагон, в нем всегда отыскивается одинокая дама, безошибочно угадывающая во мне холостяка и считающая долгом пустить в ход свои чары.
Итальянка наконец скрывается в купе, а я, не теряя времени, бегу в другой конец вагона. Мне почему-то кажется, что объявление по радио отнюдь не означает конца затянувшейся остановки и связано с каким-то сюрпризом для пассажиров. Если это так, то лучше смирно сидеть на месте, сменив обычную обувь на теплые домашние туфли без задников и погрузившись в чтение детективного романа.
Тихие шаги в коридоре. Негромко брошенная фраза, в которой мелким прованским горошком перекатывается буква “р”, и вслед за проводником в коричневой курточке через порог купе перешагивает Вешалка с обвисающим с плечиков костюмом. Костюм черный, в скромную тонкую полоску… Сюрприз, хотя и не тот, о котором я думал.
Вешалка складывается пополам и опускается на диванчик напротив. Загромождая проход, на коврик укладывается желтый кожаный кофр - весь в ремнях, как полицейский на смотре, - а рядом с кофром протягиваются две жерди в брюках, такие длинные, что проводник, выходя, едва не спотыкается о них.
- Мерзкая погода, - говорит Вешалка вместо приветствия. - Э?
Я соглашаюсь:
- Совсем непохоже на лето…
У Вешалки четкий берлинский акцент и серые волосы. Нахожу необходимым представиться:
- Слави Багрянов. Коммерсант.
- Фон Кольвиц.
И все. Ни имени, ни профессии. Так и должно быть: для немца, да еще обладателя приставки “фон” перед фамилией, болгарский торговец - парвеню, неровня. Тем лучше, путешествие пройдет без утомительной дорожной болтовни, после которой чувствуешь себя обворованным.
Фон Кольвиц, грея, потирает ладони. Пальцы у него сухие, узкие; на мизинце правой руки перстень с квадратным темным камнем. Банковский служащий высокого ранга или промышленник? Не следует ли предложить ему сигарету?
Пока я раздумываю, в коридоре вновь возникает шум - на этот раз громкий, с вплетенным в него характерным бряцанием оружия. Звонкий молодой голос разносится из конца в конец вагона, обрываясь на высоких нотах:
- Внимание!… Проверка документов!… Приготовить паспорта!…
Стараясь не спешить, достаю из внутреннего кармана паспортную книжку с золотым царским львом и внушаю себе успокоительную мысль, что позади уже три такие проверки: одна в Софии и две на границе, при переезде.
- Документы!
В дверях трое. Молча ждут, пока я дотянусь до столика и возьму паспорт. Так же молча разглядывают его, все трое. Чувствую, что ладони у меня начинают потеть, и глубже, чем хотелось бы, затягиваюсь сигаретой.
Короткий разговор, похожий на допрос.
- Куда едете?
- В Рим. По делам фирмы… Вот моя карточка.
Визитка переходит из рук в руки. В ней сказано - на болгарском и немецком: “Слави Николов Багря-нов. София. “Трапезонд” - сельскохозяйственные продукты, экспорт и импорт. Тел. 04-27”.
На руках у всех троих черные одинаковые перчатки. Серо-зеленая полевая форма; у старшего погоны обер-лейтенанта. Странно, что нет штатских. Странно и то, что фон Кольвиц, кажется, не собирается предъявлять документов.
- Кем выдана виза?
- Германским посольством в Софии. Лично его превосходительством посланником Адольфом Хайнцем Бекерле…
А вот и штатский - он, словно статист в пантомиме, возникает за спинами троих и забирает у них мой паспорт. Из-под тирольской шляпы с оранжевым перышком на меня устремляется острый, но пока еще равнодушный взгляд. Установив сходство фотографии в паспорте и оригинала, он принимается прямо-таки ощупывать документ - строчку за строчкой… Это уже не абвер, это гестапо… Может показаться странным, откуда я это знаю, и вообще, откуда у коммерсанта такая интуиция на дорожные сюрпризы, но если вспомнить, что я только и делаю, что езжу и в пути держу уши и глаза открытыми, то все станет на свои места. Ну и кроме того, я с детства отличался догадливостью. Сейчас опыт и прирожденная сообразительность позволяют мне, например, безошибочно определить причину инертности фон Кольвица. Готов держать пари, что он предпочтет объясняться с патрулем в коридоре.
Гестаповец все еще вчитывается в документ.
- Вы говорите, что виза выдана послом Бекерле? Но здесь не его подпись.
- Разумеется. Подписывал первый секретарь. Его превосходительство посланник только дал указание.
- Вы едете в Рим? Почему же виза до Берлина?
- Видите ли… - Я на миг запинаюсь, прикидывая, как бы ответить покороче. - Рим - всего лишь промежуточная остановка. Цель моей поездки - переговоры с имперскими органами.
- С какими именно?
- С министерством экономики.
В подтверждение своих слов я могу продемонстрировать письмо - официальный бланк министерства, где черным по белому написано, что меня рады будут видеть в Берлине, на Беренштрассе, 43, в любой день между 20 июля и 5 августа, - однако я предпочитаю не спешить. Гестаповец с неохотой возвращает мне паспорт.
- В порядке…
Поворачивается к фон Кольвицу.
- А вы? Чего вы ждете?
Вопреки моим предположениям фон Кольвиц не делает попыток выйти в коридор. Очевидно, болгарский коммерсант, едущий в рейх по делам, связанным с интересами империи, не представляется ему человеком, от которого следует особенно таиться… Удостоверение в черной кожаной обложке и берлинский акцент… Интересно, в каком он звании и чем занимается в РСХА [1] ?
Три руки взлетают под козырек; четвертая протягивает документ владельцу. Ничего не скажешь, Гиммлер выучил немцев быть почтительными с представителями учреждения, расположенного на Принц-Альбрехтштрассе!
- Счастливого пути, господа! Приятной поездки, оберфюрер! Поезд сейчас отойдет - задержка из-за проверки…
Вагон вздрагивает и начинает плыть. Точнее, плывет не он, а засыпанный дождем мир за окном: чугунные столбы, рифленый навес над перроном, белые эмалированные таблицы с надписями “Белград” и “Выход в город”.
Открываю саквояж и достаю бутылку “Плиски”. Самое время выпить за остающихся и путешествующих. По маленькой рюмочке. И спать.
С пестрой обложки детективного романа не меня смотрит черный зрак пистолета. Эту книгу мне предстоит читать до самого Берлина. Дома я бы и не прикоснулся к ней, ибо терпеть не могу сказок о благородных сыщиках. Но так уже мне суждено делать не то, что хочется, и подчиняться обстоятельствам. Недаром Мария считает меня самым покладистым человеком во всей Софии.
Фон Кольвиц делает вид, что игнорирует бутылку. Еще меньше его интересует роман, и все-таки я, словно бы случайно, заталкиваю книгу под подушку. До самого Берлина у меня не будет другой…
- За счастливую дорогу?
Секундное колебание на лице фон Кольвица, и короткий корректный кивок. Молча чокаемся и пьем. Я - за благополучный отъезд из Белграда, а фон Кольвиц - не знаю уж за что, может быть, за здоровье обожаемого фюрера.
2. ИЮЛЬ. 1942. ЭКСПРЕСС СИМПЛОН-ВОСТОК, ПЕРЕГОН БЕЛГРАД-ТРИЕСТ
Меня мутит. Меня ужасно мутит. Синий ночник ускользает от взгляда, из полумрака выплывают оранжевые обручи серсо, и я чувствую себя во власти морской болезни. Не надо было столько пить.
Никогда бы не подумал, что и фон Кольвиц способен набраться как губка. Под конец он был совершенно пьян и забыл о своем нордическом достоинстве. Проводник, прежде чем унести пустые бутылки и постелить белье, долго трудился, очищая коврик и поливая его сосновым экстрактом.
Фон Кольвиц опьянел столь неприлично быстро, что я вначале подумал, что это блеф, игра. После третьей дозы он сделался высокомерным и подозрительным. Пришлось показать письмо из министерства экономики и предложить тост за торговлю и промышленность. Следующую рюмку мы опрокинули за СС. Письмо лежало на диванчике фон Кольвица, и я боялся, что оно запачкается. Ладони у меня снова стали потеть.
Фон Кольвиц спросил:
- Вы уже бывали в министерстве?
Я ответил:
- Нет, - и стал ждать, о чем он еще спросит.
- Чем вы торгуете - хлебом?
- И табаком, и мясом… Чем придется.
- А станками? Прокатом? Или, может быть, парашютным шелком?
- Это шутка?
- Нет, почему же… Просто хочу понять, что общего между вашим “Трапезондом” и министерством экономики, занимающимся исключительно промышленностью.
Он уже и раньше ставил мне ловушки. С самого начала. Зубцы капканов были неважно замаскированы, и мне доставляло удовольствие наблюдать, как, захлопываясь, они захватывают воздух. Любой мальчишка в Софии мог ответить на вопрос, где находится германское посольство и сколько в доме этажей. Моя контора была в трех шагах от него - каждое утро, сворачивая с улицы Патриарх Евтимий на улицу Граф Игнатиев, я имел счастье любоваться угловым особняком в стиле бельведер. Куда труднее было припомнить внешность его превосходительства посланника, но я припомнил, и капкан опять сработал вхолостую.
После этого, как мы прикончили “Плиску”, я отважился спросить фон Кольвица, едет ли он только до границы или мы окажемся попутчиками до самого Милана.
- Я еду домой, - сказал фон Кольвиц. - Маленький отпуск… Где вы остановитесь в Берлине?
- Где удастся.
- Если будут трудности, позвоните мне… Позвоните дежурному офицеру - семь-шестнадцать-сорок три, и он меня разыщет…
- Вы так любезны! Еще вина?
- За болгар! За союзников!
И вот на тебе: после такого тоста, после обещания помочь - вопрос о министерстве, на который я бессилен ответить.
Вид у меня, надо полагать, был достаточно глупый, хотя я изо всех сил старался заинтересоваться этикеткой на бутылке шнапса. На ней был изображен веселенький пастушок, играющий на свирели. Фон Кольвиц взял у меня бутылку и наполнил рюмки.
