Читаем Дорога на Ксанаду онлайн бесплатно

Открытый, извергающий кровавые языки пламени камин. Кресло. Кровать. Заваленный бумагами стол. Отражение огня на потолке. Окно, через которое, как, впрочем, и всегда, ничего не видно.

Даже в самых смелых снах — все фантазия. А сны, как известно, сами ничего не придумывают, а лишь воспроизводят наши мысли или чувства.

Если чей-то образ постоянно всплывает в мозгу — нужно искать причину. Если это человек — следует найти его и поговорить. Если предмет — рассматривать его до тех пор, пока не вспомнишь. Если внутреннее убранство помещения — требуется найти его и войти туда.

Возможно, только слабость разума, призрачная склонность, позволяет мыслям, обычно так преданным своей светлой богине, непослушно вертеться вокруг темного центра. Ясно одно: они непоколебимы, даже если речь идет всего лишь об образе комнаты, прочно засевшем в моей голове, принуждающем меня идти по следу его тайны.

Теперь, когда я решил точно воссоздать историю своего наваждения, я знаю, с чего должен начаться поиск.

— Я хотел бы писать об Эс-тэ-ка, — сказал молодой человек, обрушившийся — несмотря на закончившиеся часы приема — на меня в моем кабинете, как кара библейская. Не рой — единственная саранча, вобравшая в себя все.

Это произошло менее шести месяцев назад, в двадцатых числах декабря 1996 года. Многие студенты уже давно были дома, и я использовал воцарившуюся в институте тишину, чтобы дописать свой доклад для выступления в Бристоле — «Songs of Innocence and Experience».[1] Зимнее солнце бросало свет сквозь жалюзи на мой письменный стол. Все выглядело полосатым: бумаги, пластиковый стаканчик с кофе из автомата, надкусанное слоеное пирожное с кремом, даже дым, поднимающийся от моей сигары. Словно дух самого Уильяма Блейка прошел по кабинету с желтой кистью, чтобы напомнить мне — даже за полной мира идиллией скрывается тигр.

— Эс-тэ-ка, — произнес молодой человек, и я, злясь на то, что незваный гость даже не поздоровался, пытался понять, кого или что он под этим подразумевал. Влияние синтетических наркотиков на лондонскую запрещенную литературу? Социально критические тексты одной из австралийских поп-групп? Не компрометируй себя, подумал я и поэтому не произнес: «Я не имею понятия, о чем вы говорите», а сказал:

— Не знаю, действительно ли я смогу быть вашим руководителем по данной теме. Тем не менее здравствуйте.

— Конечно, здравствуйте, да, точно, конечно, — так и лилось из моего непрошеного гостя, — лишь только я услышал, как вы говорили о Вордсворте, что он самый искренний певец природы, я подумал — вот тот человек, который мне нужен.

Неужели я говорил нечто подобное? Подумал — может быть, но сказал — к тому же во время лекции? И кроме того, что общего может иметь Вордсворт с этим С.Т.К.?

Ах, вот что, ну конечно, как глупо с моей стороны — и как самонадеянно со стороны этого юнца — так называть его! Всего на мгновение вспыхнула молния: волшебный дворец над ледяной пещерой, рябь на воде в тени корабля — о Боже, Колридж, подумал я, сейчас он настигнет меня.

Я уступил ему дорогу, насколько это позволяла моя работа — общее обозрение в обязательных вводных лекциях с подчеркиванием значимости и важности его лирики для следующих поколений, даты рождения и смерти в качестве обязательных вопросов на экзаменах — вот что это было. Колридж — привидение, напомнившее мне о другой жизни, которой я мог жить — годами он нес почетный караул перед моим домом, сейчас же он постучал в мою дверь.

— Ну, что вы на это скажете?

Вероятно, все это время он говорил, объяснял свою концепцию, особый подход или что-то в этом роде. Я не хотел признаться себе, что не слушал его. И тихо ответил:

— Так не пойдет.

Не задумываясь я поставил точку. Возможно, он рисовал себе всевозможные отклоняющие ответы, красноречивые и проницательные разоблачения слабых сторон его проекта, что-то, против чего он со своей стороны так же мог бы возражать, но к такому короткому отказу он не был готов. Юноша замолчал в первый раз с тех пор, как нарушил мое послеобеденное спокойствие. Выглядел он при этом немного глуповато с полуоткрытым ртом и с желтыми полосками на лице.

Я предложил ему кусочек кремового пирожного. Он же уставился на него с таким выражением лица, будто я только что доказал ему наличие мучной еды на Марсе. Чудесно, подумал я. Вселенная на моей стороне. Нападение кремовых пирожных-убийц, весь с ног до головы покрытый сахарной массой, ты поползешь домой, юнец, вместе со своим С.Т.К…

Но тут открылась дверь, и я в первый раз увидел Анну.

— Извините, я не хотела помешать. — Взглянула на меня. Куски быстро скатились с тарелки. — Я только хотела спросить, — к нему, положив руку на его плечо, — ты скоро?

— Ты мешаешь, — сказал он и убрал ее руку.

— Надеюсь, ты — нет, — ответила она, снова бросив взгляд на меня.

Это началось двадцать девять лет назад, некой многообещающей осенью, когда я, еще девятнадцатилетний студент, наткнулся в одном из берлинских антикварных магазинов на антологию под названием «Стихотворения английского романтизма». Я сдал выпускные экзамены с небольшим опозданием и теперь путешествовал в качестве туриста, намереваясь на месте понаблюдать за деятельностью моих будущих коллег. Тот факт, что ради этой цели — поощренный родителями за окончание — я разместился в весьма комфортабельной гостинице на Кудамм,[2] я рассматривал скорее как побочное явление. Сынок состоятельного бюргера с поэтическими амбициями, я целыми днями таскался по демонстрациям, а вечерами шарил по книжным и антикварным магазинам в поисках раритетов. Поэтому я крайне гордился собой, когда наткнулся на лейпцигское издание баллад Готфрида Августа Бюргера[3] 1880 года, прекрасный потрепанный томик красного цвета с вычурными золотыми буквами на переплете.

«Стихотворения английского романтизма» не являлись антикварной сенсацией: издание пятидесятых годов с безвкусно оформленной обложкой. Так немецкие издатели должны были представлять себе английский романтизм. То, что переводы сделаны с непостоянной конечной рифмой и выставленными вперед родительными падежами («The Pains of Sleep» значили там «сна боли» — «Des Schlafes Schmerzen»), неприятно удивляя любого, обладающего эстетическим восприятием, я понимал уже тогда. Но на левше страницах были напечатаны оригиналы, поэтому решил взять томик с собой, что означало спрятать его в куртке и незамедлительно покинуть магазин. Покупать книги тогда казалось мне слишком примитивным, к тому же поэзия — всеобщее достояние и так далее. Подобные мелкие кражи я рассматривал как пустяк и собственный вклад в разложение системы.

Вечерами я атаковал «Королеву Маб» Шелли и, хотя я читал о том, что даже сам Маркс ценил это стихотворение из-за присутствующих там общественных утопий, тем не менее мало продвинулся с чтением. Впрочем, я принимал во внимание его наиважнейшие рекомендации.

Я листал дальше, задерживаясь то тут, то там, и внезапно наткнулся на строфу:

Как будто вспыхнула спичка. Словно кто-то много раз водил серной головкой по коробку, в такт ритму строк, и из ничего возникло пламя.

Я увидел перед собой корабль со спущенными парусами посреди спокойного океана — потом воображаемая камера отъехала назад и показала раму картины. Картина потеряла пространственную глубину, собралась на поверхности, словно, рассматривая пейзаж, закрыли глаз.

Строфа была частью длинной баллады о чудесном путешествии моряка от побережья Англии до Южного полюса, к экватору и назад. Она была полна картин и звуков, шумов и видений. Мебель в моей комнате медленно растворялась, тиканье будильника становилось все тише и тише, я слышал раскаты грома и треск льдин в антарктическом море, скрежет мачты в шторм на экваторе. Я видел луну и солнце в постоянно меняющихся цветах и формах, поднимающимися и снова погружающимися в океан.

Будучи еще ребенком, я убегал от правильного воспитания в мир греческих легенд о богах и героях. И мне вновь и вновь удавалось пережить то чувство, о котором рассказывают многие выдуманные истории: в книге открывается дверь, и можно пройти сквозь нее в другую жизнь и — если необходимо — захлопнуть ее за собой. И можно стать недосягаемым там, куда нет доступа всему внешнему миру. По крайней мере до следующего обеда или ужина. Все происходило так, словно кто-то клеил на моем швабском издании книги фото папы и мамы с надписью: «К сожалению, мы должны остаться снаружи».

Но давление мира родителей росло, а стратегии, напротив, становились рациональнее: школьные работы по латыни и первые любовные попытки вытеснили греческих героев — и в какой-то момент та дверь захлопнулась у меня перед носом, — как я полагал, навсегда.

Все это пришло мне в голову намного позже. Той ночью в моем берлинском гостиничном номере кровать превратилась в корабль. Я стоял на палубе с арбалетом в руке и мертвой птицей на плече, вслушиваясь в пение ветра Тихого океана.

Так состоялась моя первая встреча с «Rime of the Ancient Mariner»[5] Самюэля Тейлора Колриджа. Первый взгляд, пусть даже одним глазком, на таинственный мир мечтаний, на сценарий, где безжалостный океан отражает безбожное небо.

Старый моряк везет в своей лодке трех приглашенных на свадьбу мужчин и задерживает одного из них, чтобы рассказать ему свою историю. Приглашенный сопротивляется: он приходится родственником жениха и не может опаздывать, ведь его ждут. Но моряк крепко держит его, гипнотизирует своими сверкающими глазами, и тот внемлет ему, словно трехлетний ребенок. Как только из близлежащего дома жениха доносятся звуки фагота, возвещающие о начале церемонии, мужчина снова пытается избавиться от чар моряка, но это ему не удается.

Итак, моряк рассказывает историю своего путешествия.

Корабль шел в хорошую погоду и с попутным ветром на юг к экватору. Внезапно налетел шторм и, сильно раскачивая, погнал корабль дальше на юг. Появился снег и туман, и стало очень холодно. Зеленые, как изумруд, ледяные глыбы, размером с корабль, проплывали мимо. Дрейфующий лед, покрытые снегом пучины и ни одного живого существа вокруг — только скрежещущий и громыхающий лед.

И тут сквозь снежную дымку показался альбатрос. Он летал вокруг корабля и подбирал корм, кидаемый ему командой. Вдруг раскатом грома разбило лед и рулевой повернул корабль, подул попутный ветер. Девять вечеров, в тумане и под облаками, альбатрос сидел на мачте или такелаже. А ночью сквозь белую пелену тумана сверкала луна.

Мужчина прервал рассказ старика:

— Храни тебя Господь от всех злых духов, мучивших тебя! Но почему ты так смотришь на меня?

— Я застрелил альбатроса из своего арбалета.

Попутный ветер стих, и команда упрекнула моряка в том, что он убил птицу, заставляющую его дуть. Но когда на следующий день солнце не затянуло облаками и оно не покраснело, как обычно, будто раны Христа, все сказали — моряк поступил правильно, убив птицу, приносившую только туман.

Корабль шел дальше на север и достиг таких мест Тихого океана, куда до сей поры ни разу не добирался ни один человек. Внезапно ветер стих и корабль остановился. Матросы говорили между собой, только чтобы нарушить тишину океана. На медном раскаленном небе в полдень над кораблем вставало кровавое солнце размером не больше луны.

Кругом лишь вода и ни капли питьевой воды. Гибла даже морская тварь: скользкие создания плыли по поверхности клейкого океана.

Повсюду, искрясь в диком мерцании, танцевали огни смерти. Вода горела, как колдовское зелье, — зеленым, голубым и белым светом.

Некоторым во сне являлся дух, вызвавший все это: он сидел под кораблем на глубине девяти сажень, следуя за моряками еще из страны снега и тумана.

Язык каждого члена команды пересох так, что никто не мог произнести ни слова. Казалось, все захлебнулись сажей.

Рахъяренная команда повесила моряку на шею вместо распятия мертвого альбатроса.

Через какое-то время страшного штиля и безумной жажды к западу от горизонта моряк увидел маленькое пятнышко. Это приближался туман.

Из-за пересохших ртов и сгоревших дочерна губ никто не мог вымолвить и слова. Тогда моряк вонзился зубами себе в руку, глотнул собственной крови и закричал:

— Парус! Парус!

За секундами радости наступил ужас.

Пять или шести раз следовал я за старым моряком в его путешествии в ад. Я казался себе тем самым свадебным гостем, будто под гипнозом слушающим историю старого моряка со сверкающими глазами.

Но постепенно вещи снова приобретали свои очертания. Появлялся ночник, красный томик с золотыми буквами на ночном столике и кровать, отвечавшая скрипом на любое, даже малейшее, движение.

Вместе с реальным миром возвращался мой прагматичный рассудок, и я уже не мог устоять перед искушением адаптировать балладу к своим собственным целям.

В то время, как мне казалось, я был по уши влюблен в студентку, которая была старше меня на три года. Она получила место на факультете дикторов телевидения, что с одной стороны — предательское сотрудничество с влиятельными кругами! — меня отталкивало, но с другой — служило официальным подтверждением ее красоты с точки зрения рыночной стоимости и, несомненно, притягивало.

Спустя несколько вечеров с вином, сырными крекерами и стихами собственного сочинения на берегу Дуная — она даже сидела на моем платке с символикой Организации освобождения Палестины, чтобы не запачкать дорогую юбку — она впервые оценила мой нецивилизованный сексуальный напор, назвав его «весьма милым».

Лишь только девушка пригласила меня пойти вместе в ее холостяцкую квартиру, я почувствовал, как две маленькие змейки — я называл их «страх» и «вожделение» — поднимаются вверх по моим ногам. Я даже помню момент, когда они превратились в ядовитых кобр.