Читаем В полдень, на Белых прудах онлайн бесплатно

Давно уж, никто не помнил когда, Ивана Чухлова прозвали «Бесом». Бес да Бес, про имя даже забыли, будто его и не было вовсе. Рос он без родителей, единственная родная тетка, тетя Уля, служила ему и за мать и за отца. Крутого нрава, однако и она не могла справиться со своим племяшем. Что ни делала, как ни наказывала, тот одно знал — совершал проступки один за другим: у одних сад обворует, у других лавочку выдернет или же в заборе штакет поломает, в общем, без дела не сидел. Ясно, он занимался тем не один — с однолетками-корешами, но в Кирпилях все почему-то указывали на него. Не он бы, подчеркивали, не Ванька Чухлов, в селе тишь да благодать была, а так никакого житья. Э-э, чего там, Бес — он и есть Бес, и тут же заключали: не будет с малого проку.

Но предсказаниям тем не суждено, было сбыться. Уже после окончания школы Ванька Чухлов начал резко меняться. А из армии вернулся — и вообще стал неузнаваем. Первое время он монтерничал. Лазал по столбам, выкручивал перегоревшие лампочки, соединял рвавшиеся от ветра электрические провода — словом, делал все, что и полагалось ему по инструкции. А примерно через год Ваньку выдвинули вдруг на пост начальника электростанции. Должность солидная, ничего не скажешь, потому, наверное, некоторые в Кирпилях изумленно пожимали плечами: а с какой стати именно Беса, чем, дескать, он отличился.

Здание электростанции стояло на краю села и внешним своим обликом напоминало большую кладовую, лишь тем и отличалось, что над ним торчала железная труба и оттуда доносилось монотонное урчание двигателя. Но так было поначалу, и совсем иным на вид стало здание, когда Ванька уже хозяйничал там. Ты бы отдохнул маленечко, иногда выговаривала ему тетка, вон, поглянь, ни кожи ни рожи. Племяш в таких случаях улыбался и говорил: перекур на том свете будет, а теперь делом надо заниматься, нечего даром время терять. От Бес, от Бес! Тетка ворчала, а сама радовалась доброй перемене парня.

В колхозе, естественно, это заметили и выдвинули Ваньку Чухлова в бригадиры. Председатель вызвал к себе и сказал: пора на серьезную работу, есть у него хватка, все видят. И в беседе не Ванькой, не Иваном называл, а Иваном Ивановичем — уважительно. Ванька и тут дело поставил хорошо, многое при нем переменилось, но немало еще оставалось и такого, к чему предстояло приложить руки: к примеру, следовало перестраивать животноводческие корпуса, укреплять техническую базу бригады, ну и прочее и прочее. И все это он сделал бы, не оставил бы просто так, не из того числа, да вот оказия — его неожиданно обвинили во взяточничестве. Конечно, если разобраться, в том он сам виноват: деньги ему дали, он их положил в сейф, а там хоть доказывай, хоть нет — правда не на твоей стороне.

А тут еще, как на грех, Ванька затеял свадьбу. По душе ему пришлась Катерина, председателя сельского Совета дочь, он и объяснился с ней. Катерина работала в правлении колхоза бухгалтером и заочно училась по той же специальности в техникуме. Бойкая на язык, подвижная, кроме того, фигуристая, одним словом, девка — кровь с молоком, такую начни искать — не сразу сыщешь. Ваньке повезло: далеко ездить не надо было, под боком нашлась. Своя. Из кирпилинских.

Свадьбу отменили потом. Какая может быть свадьба, когда жених обвиняется во взяточничестве. Одну лелеяли надежду: а вдруг все не так, как нарисовалось, вдруг и вправду подстроено? Ан напрасно.

Его все же осудили. Дали шесть лет с отсидкой в исправительно-трудовой колонии. Когда объявляли приговор, в зале кто-то прокричал: бесом родился, бесом и помирать будет! Как из грязи не слепить хрусталя, так из беса и человека! Слова эти особенно резанули слух Ваньки: говорил-то их не чужой, а свой, его же односельчанин. Значит, и вправду он так себя замарал, что веры до сих пор ему нет.

Вот этот самый Ванька Чухлов, Ванька-Бес, и возвращался как раз сейчас в родные места. Его отпустили досрочно, но не по амнистии, не потому, что он там хорошо работал, хотя так оно и было, — по иной причине. На заводе случился пожар. От огня могло произойти электрическое замыкание, это еще более усугубило бы ситуацию. Никто не видел, как Ванька Чухлов бросился в огненную стихию и с риском для жизни перерубил высоковольтный кабель. Его нашли потом, врачи все сделали, чтоб смельчака поставить на ноги.

От райцентра, где довелось сойти с поезда, до Кирпилей Ванька подъехал на попутке. Водитель, парень молодой, оказался добродушным: когда Ванька полез в карман за рублем, тот покосился недовольно. Но, но, не балуй, сказал он ему, не для того подбирал, чтоб с земляка последнюю копейку сдирать, чай, не лишняя, и указал на потертую телогрейку: он понимает, откуда, из каких мест его пассажир держит путь, не маленький, кажется. Ванька поблагодарил водителя и, выставляя вперед правую негнущуюся ногу, вылез из кабины.

Он, между прочим, специально попросил, чтоб ему остановили у околицы — нечего днем по селу выхрамывать, чужой глаз навлекать, обождет, когда надвинутся сумерки, они уж не за горами. Он отошел от дороги, облюбовал себе высушенный весенним солнцем ком земли и опустился на него.

Он сидел так долго, пристально наблюдая, как медленно-медленно падал красный диск солнца, как на бирюзовом куполе неба вдруг серебристо взблескивала малюсенькая точка-самолет и, подобно летящей комете в звездной ночи, разрезала его пополам, чутко прислушиваясь к различным звукам: то к писку комара, то к крику птиц, то к внезапному лаю чьей-то собаки, и душевно отдыхал — он снова дома, на месте. Какая благодать!

В эти минуты ему почему-то вспомнилось детство, в далекой дали виделись мать и отец и совсем крупно и отчетливо представлялась тетка Уля, подвижная, говорливая женщина, с маленькими пронизывающими глазками и почти всегда хмурым лицом. Тетка его воспитывала, а мать и отец… О них, пожалуй, одно лишь осталось воспоминание, когда они торопливо готовились к отъезду: отец нервничает, кричит, мать помалкивает, будто чувствует вину. Небольшого росточка отец, уже начавший лысеть, и совсем крохотная мать, слегка сгорбленная… И опять он нервничает, кричит, а она помалкивает. Какую все-таки вину тогда испытывала мать, перед кем?..

Куда они уехали, добивался Ванька у тетки, подрастая, где они сейчас? А бог их знает, пожимала плечами Ульяна, пути господни неисповедимы, сказали: покатили за деньгами большими, как заработают, так и вернутся, и добавляла, что, видать, не заработали еще. Он, раздосадованный, опять к ней лез: как же так, столько годов минуло, а их нет и нет?! А ты жди, желая, вероятно, хоть как-то утешить мальца, подсказывала ему тетка, ты не переставай ждать — и они вернутся.

Не вернулись мать с отцом, по-видимому, что-то с ними случилось плохое там, иначе бы заявились.

Поначалу тетка не знала, как быть ей с племяшем. От обуза, от обуза свалилась на ее голову, ворчала недовольно она, своих детей бог не дал, так чужого подсунул, и кого — беса настоящего! Тетка не раз бегала в Кирпилинский детский дом к заведующему Филюшину и вела с тем переговоры, чтоб взял он к себе племяша ее. Филюшин наотрез брать отказывался: у него своих таких предостаточно, будет с этим еще возиться, в другой детский дом пусть везет.

И тетка Ульяна однажды отважилась, когда Ванька в очередной раз накуролесил. Со своей ребятней он забрался на площадку тракторной бригады и поснимал с сеялок гофрированные резиновые трубки (зачем они им понадобились?). Благо, не все трубки извели и часть еще можно было вернуть, а за остальные тетка своими кровными рассчитывалась, с нее брали штраф. Ох и разозлилась она тогда на племяша: коль бы не сбежал в те дни, не спрятался, на части бы разодрала. Ну и так ему тетка не простила. Когда Ванька в доме объявился, руки в боки и — на него: а ну, дескать, собирайся, повезет сдавать в ближайший детский дом, раз в Кирпилях не принимают. И отправила племяша. Ванька помнит, как просил у нее прощения: не будет больше, смирнее столба телеграфного вести себя станет, ан она не поверила и не простила. Но то сразу, а чуть погодя уже и отходить начала. Один раз приехала проведать, другой, а на третий совсем забрала: плохо ему там, бедненькому, не-ет, пусть проказничает, зато дома живет, у родной тетки.

Так Ванька и остался с ней, с теткой Ульяной, пока не вырос и пока не осудили его.

Как тут она? Болеет, наверное? Конечно, годы скачут, успевай догонять их.

Наконец вечерняя заря погасла, и тотчас начало темнеть. Ванька Чухлов поднялся, закинул на плеча вещмешок и захромал к ближайшим домам.

Ему повезло — на пути не встретил никого.

Нет, вины он никакой не ощущал и людей не боялся. Все объяснялось просто: его появление вызовет интерес у односельчан, послышатся ахи и охи, это и так случится, но то пусть будет завтра, послезавтра, а самое главное — не на глазах.

Сердце у Ваньки особенно застучало, когда подошел к своему двору.

Плечом калитку толкнул — легко поддалась.

В темноте, еще не совсем густой, обратил внимание: без него порядка тут стало меньше — образовались наносы земли, валяются разломанный стул, разные поленья. Ну, конечно, что сделает старая женщина, оставшись одна? А ровным счетом ничего, ей бы за собой как-нибудь управиться.

Не ждет его сейчас тетка, подумал Ванька, не напугать бы своим визитом ее до смерти. Он подошел к окну и постучал тихо.

— Кто там? — тотчас послышался оттуда, из дома, теткин зычный голос.

— Это я, теть Уля, Ванька. — Он видел, как вздрогнул ее силуэт. — Не пугайся, — добавил еще, — отпустили досрочно.

Бродиха приходила к нему не раз, все на своих сынов жаловалась: нет у нее ладу с ними, пожурил бы их бригадир, что ли, может, и угомонятся тогда.

«Иван Иванович, миленький, спасай!»

«Этого еще не хватало, — смущенно говорил Чухлов и поднимал уже стоявшую перед ним на коленях пожилую женщину. — Встань, встань, Надежда Фроловна. — И сдавался: — Хорошо, поговорю».

Петр и Гришка Бродовы его сверстники. Не раз, случалось, они меж собой схватывались в драках, иногда, можно сказать, до смертоубийства доходило, судьбу благодарили, что в живых оставляла. И хоть и было их двое, все равно чаще перевешивал Ванька Чухлов. Его не просто сломить, это все знали, в том числе и Петр с Гришкой. Но и выпадали дни, когда они ходили в друзьях, водой не разольешь.

Из братьев Бродовых драчливее считался Гришка, возможно, оттого, что годами помоложе, два года разницы — это не так уж и мало. Петр трудился на ферме скотником, а младшего брата потянуло к технике. Этому повезло, он побывал на четырехмесячных курсах механизаторов — в теперь в его распоряжении трактор «Беларусь». И Петр, и Гришка — работники не ахти какие, никто еще никогда не видел, чтоб они где-либо перетрудились. Зато почудачить братья мастера. В какой-то из выходных Петр вдруг заспорил с мужиками, что выпьет двенадцать граненых стаканов водки за один присест. Мужики не пожадничали, купили в магазине водку: а ну, давай пей; выпьет — всей гурьбой перед ним полдня плясать будут, у села на виду, а нет — тогда он это сделает. На седьмом стакане Петра вывернуло, не хватило духа. Какой же он мужик, так себе, вахлак, одним словом, смеялись те, кто с ним спорил. Петра потом враз развезло, думали, не очухается. Отошел. А мужики простили ему тогда спор и не стали нажимать, чтоб перед ними отплясывал, сказали: довольно, парень и так пережил немало.

Но то у Петра. У Гришки же другие чудеса были, тот похлеще выписывал кренделя. Однажды в самую горячую пору додумался на тракторе в соседнее село на свидание поехать. Какая-то у него там завелась молодуха. Ночь с ней провел, а утром на улицу выходит — у трактора переднего колеса нет, кирпичи вместо него. Что делать? Гришка голову поломал-поломал — пришла к нему идея: клин клином вышибают, у него колесо утащили, значит, и он поступит так же. Весь день убил, присматривал добычу, а с наступлением темноты провернул дело.

В Кирпилях Гришку уже поджидали.

«Где был? — подступил председатель. — Почему работу оставил?»

«Я? — Гришка тянул. — Трактор сломался, я и…»

«Ну вот что, — перебил его председатель, — временно ремонтом займешься, а на трактор сядешь, когда ума-разума наберешься».

Вечером из соседнего села в Кирпили пожаловали мужики — трое, этакие буйволы. У них с «Беларуся», объяснили, кто-то колесо снял, может, знают, чьих это рук дело? И взгляд устремили на Гришку.

Тот пожалел, что в ту минуту рядом не было брата: эх-х и порезвились бы они, из трех мужиков три бы цыпленка табака вышло. А так пришлось рассказать, как все случилось, иного выхода не было. Правда, потом и Гришке колесо вернули, при этом заметили: пусть не ездит к чужим молодухам, своих мало, что ли? Вон оно что: бабу, выяснилось, пожалели.

А был такой еще случай. Попозже уже, когда Гришка опять на свой «Беларусь» сел. Взбрела ему в голову блажь учинить на тракторах так называемые «бега» — кто кого опередит. Гришка, естественно, на колесном, а дружок его, Ерема Булкин, на легком гусеничном. Первый сразу сказал: зря Ерема утверждает, что обойдет «Беларусь», колесный есть колесный, у него скорость значительно выше. Второй не возражал, выше, это точно, но тут же добавил: а ведь они не просто будут соревноваться — у них «бега» с препятствиями, так что дело покажет, кто — кого, спешить с выводами, дескать, рано, бабушка надвое гадала.

И давай Гришка с Еремой состязаться. Сначала перевес был на стороне Гришки, далеко позади оставил он своего партнера, но затем Ерема подтянулся, вернее, замедлил ход Гришка — под колесами оказался рыхлый грунт. А вскоре Ерема и вообще его обошел. Ну как, самодовольно улыбаясь, кричал тот из кабины, у кого скорость выше? Гришка бесился, однако поделать ничего не мог — не полетит же по воздуху.

И все же Гришка попытался из своего «Беларуся» выжать все, на что тот способен только, и уже было поравнялся с Еремой — вот она, победа, можно сказать, у него в кармане, и тут случилось то, чего никто не ожидал: у «Беларуся» лопнул правый задний скат, на что-то острое, видимо, наскочил, его резко повело в сторону, а там глубокий ров. Одним словом, перевернулся трактор. Гришку после отвезли в больницу. Два месяца почти прокантовался там, но очухался. И снова тогда его перевели в ремонтную бригаду.