Читаем Холмы России онлайн бесплатно
Виктор С.Ревунов
Холмы России
Моей жене Галине Львовне Ревуносой посвящаю
КНИГА ПЕРВАЯ
Часть 1
ГЛАВА 1
Из-под несвержимого кряжа в глубине земли метелит холодной струёй родник - исток Угры.
Тут, в зеленом бочажке, ее первый и вечный всплеск под солнцем.
Тихо стрекочет ручей среди травы. Пробивается сквозь кусты и камни на перекатах.
И вот уже омут заворачивает под кручей отрежу в свой круг, водит медленно, словно напутствуя перед далью верст напоминанием о стремнинной силе, которая сносила когда-то на бродах павшие с закатом щиты татарские, польские и немецко-литовские мечи и кресты, вознесенные в отблесках зловещих к крестам Москвы, тонули тут - текла с них ржавь холодная.
Измылись на дне и кости французов, и их оружие распалось в прах в сырой земле и песках каленых, в папоротниках, что в осень кровеют по берегам.
Леса то уходят за дорогу от реки в слитое с полями березовое раздолье, то возносятся над водой сосновыми кручами в смолистом и земляничном жару.
Разливные луга, розовые поля цветущей гречихи и нивы льняные в синеве смоленская сторонка родная, милый берег.
Кто родился тут или кто хоть раз видел Угру, у того никогда не погаснут в сердце зорьки ее.
Да как же не любить ее!
Она, как светлый образ, поблескивает в просторе России, неразлучная с нею в страждах ее,
Под берегом, где с грустным запахом вянет скошенная трава, стоит лодка.
В лодке - Кирька Стремнов. Ловит рыбу.
Две удочки заброшены далеко. Третья - ближе к борту. Блестит на быстрннке, вьющейся среди лопухов, пробковый лаково-краспый поплавок.
Кирьян, сгорбясь, сидит на перекладине. К глазам сдвинута кепка. Под козырек бьет от воды отсвет: то погаснет, то ясно брызнет вдруг по лицу.
Над другим берегом пылает закат, сиренево-розовый под высью и алый, густой в зевле, где тонет солнце.
Кружит в этом заревом огне неясыть - сумрачная птица, криво стелется над землей.
Самый дальний поплавок с крашеной стрелкой пера наклонился, скользнул под воду.
Кирьян схватился за удилище, дернул и сразу почувствовал, как руку потянуло. Шелковая леска стремительно просекла воду.
Кирьян повел удилищем, стронул в глубине что-то тяжелое.
Вот он, лещина-то какой, всплыл, серебряно отлил под водой и снова сильно повел в глубину.
Поплавок вдруг легко выскочил из воды.
- Ушел!
Кирьян торопливо насадил на крючок червя и, подняв ореховое удилище, бросил насадку. Поплавок встал из воды и медленно закружился над ямой с аспидно чернеющей тенью в глубине.
На том берегу, словно бы на закате, вышла женщина.
Вспыхнула над рекой белая кофта ее.
- Киря, перевези!
Глянул Кирьян, Феня на берегу. Кофта розово просвечена по краям, а в солнечно раззолоченных волосах рябиной осенней горит косынка.
Кирьян осторожно положил на кувшинки удилища, чтоб не снесло течением. Отвязал от ольхового куста лодочную цепь и тихонько шестом оттолкнулся от берега.
Феня спустилась ближе к воде. Берег с крутым закоревшим уступом. Трава тут некошеная, с выпрянувшими лозовыми побегами, перевитыми вьюнками, что и не выпутаться лозинкам из чужой красы этих белых с подвенечной печалью цветов.
Летит тенью лодка.
Кирьян сильно упирается шестом в дно, спешит.
Самый сейчас клев, когда в лугах уже сурьмится вечер, а на реке ясно от разожженных закатом облаков.
Лодка тупо ткнулась в берег.
- Помешала я тебе,- сказала Феня.
- Ничего,- ответил Кирьян.- Такая рыбка не помеха.
Феня подала Кирьяну грабли и осторожно с самой кройки берега перелезла в лодку.
- Рыбка, да чужая,- сказала Феня.
- Она всякая рыбка чужая, а ловится,- сказал Кирьян.
- Девок лучше лови.
- Да .ведь это все плотвицы,- смеется Кирьян.
И узятся от блеска голубые глаза его в тени кепки. Стоит в лодке, широко расставив ноги с засученными штанами, гимнастерка распахнута. Недавно из армии пришел, этой весной. Служил на самой границе, за которой уже бродил по Европе войною сороковой год.
А тут, на Угре, тихо. Журчит за лодкой вода, искрится малиново из-под кормы.
- Если зайду вечерком? - говорит Кирьян, пригибаясь за уходящим в глубину шестом и заглядывая в глаза Фени. Сине-зеленые они у нее, грустные.
Молоденькая совсем, двадцать годков только, а считай - вдова: в тюрьме муж - Мнтя Жигарев. Завмагом работал, погулять любил - за растрату и сел. Увезли под охраной на казенной тележке, прошлым летом.
Кирьян подвел лодку под куст, заваливая с шорохом камыши, крепко прижал бортом к берегу.
Феня выпрыгнула.
- Спасибо, Киря.
Кирьян бросил ей грабли.
- Так как же насчет вечерка?
Камыши, распрямляясь, всей гущей напористо очворачивали от берега лодку.
- Приходи. А если не терпится, могу и сейчас твою дурную голову граблями приласкать.
- Красивая, умная, а сохнешь, как чурка под печью,- с сочувствием и обидой сказал Кирьяи.
Фепя скрылась на мглистой среди олешников тропке.
Густо залощенная подорожником по суглинку, взвивалась тропка на высокое угорье, распадалась в желтых роях цветущего донника песчаными россыпями. Лодку все дальше и дальше отгоняло течением. Феня показалась на бугре, оглянулась вдруг и увидела с высоты, как лодку понесло над ямой, а из ямы будто бы мраком клубило.
Долго разбирал Кирьян спутавшиеся с кувшинками
лески. Так и не расплел их. Кое-как намотал на удилища и погнал лодку вниз. Привязал ее гремучей цепью к мосткам напротив своего двора.
От реки теплило паром. По лугам на топ стороне разливался туман, затопляя копны.
Стремновы все дома. Вечерять пора, а Кирьяпа все нет.
Семья небольшая - сам Никанор, здешний лесник, жена его Гордеевна да зеленый побег- Катенька.
Двор на краю хутора, у самого леса, горбится замшелыми крышами. Проторена в конопляниках тропка к Угре.
Тут, под уклоном, родник скован ольховым срубом, тихо звенит в смородиновом полумраке.
Двор огорожен плетнем с калиткой и воротцами на дорогу среди гари-старого лесного пожарища, уже закушенного вереском да иван-чаем со струисто-красными летом и седеющими под осень цветами.
На задворье, где конопляники, летняя кухня под навесом. Варится грибная уха на таганке-железной треноге с ободом, которым схвачен под бока прокопченный чугун. Никанор только что пришел из леса. Поверх выгоревшей сатиновой рубахи - патронташ. Расцепил его, бросил на лавку. Подкрутил сивучие усы. Гордеевна расставляла чашки на столе. Она в черном платочке, разрумянилось от огня полнеющее, в нестареющей ласковости лицо. Никанор прижал к груди зачерствевший каравай, отполосовал горбушку. Нож острый, косой.
- Грудь-то не распори,-заметила Гордеевна.
- Ничего, не сорвется,- н, будто озлясь, еще резче и глубже полоснул ножом. Отвалил ломоть. Положил к чашке сына.- Малого чего-то нет? Видать, рыбу никак не дотащит. Идет, и ноги гнутся. Целый день на речке, а толку чуть. Рыба сейчас вся в траве пасется. И нечего ее попусту с удочками караулить.
- Такой уж любитель он.
- Косить надо,- строго отсек Никанор.- Пусто в сарае, хоть вой.
- Да уж будет тебе слезьми заливаться. Два мужика в доме. Накосим.
- Слезьми мне заливаться нечего. Дело говорю.
Подошел Кирьян, поставил за плетень удочки.
- Леща упустил. Едва со дна стронул, как колода.
Устало присел к столу. Корку от ломтя оторвал.
Солью посыпал.
- А я уж тут хотел было на подмогу бежать: рыбу твою тащить. Да мать отговорила: "Сиди. За трактором побегу, а то надорветесь еще, н косить некому будет".
Слезьми заливается, что сена у нас нет. "Люди, говорит, косят, а мы на гулянках ногами кадрили косим до петухов".
Гордеевна пробует уху. Горяча! Кажется, и сольцы маловато.
- Наш отец врет, как по воде бредет,- сказала Гордеевна, довольная, что мир да лад в доме. Дай-то бог, чтоб всегда так было!
Катя принесла воды с колодца. Глаза зеленые, быстрые. Волосы цвета выспевшей ржи свиты в косу до пояса, тело упружисто стянуто кофтой с поднятыми плечиками.
- Ой, какую сейчас сосед щуку понес! Через плечо перекинута, а хвост по земле волочится,- сказала Катя.
- Сосед, он места знает,- по-своему разъяснила такую удачу Гордеевна.
- В сети дура ввалилась. Сеть его у забоя, как на постоянной прописке с весны,- сказал Никанор.
Гордеевна поставила на стол чугунок. Из нутра его пахуче валил грибной пар. Разлила уху по чашкам.
Кирьян глотнул навара - обжегся.
Катя, посмеиваясь, поглядела на брата.
- Гулять сегодня пойдешь?
- Что-то не тянет,- с неохотой ответил Кирьян.
Никанор поужинал. Облизал ложку. Теперь и закурить можно, да и на покой: устал за день. Поднялся из-за
стола.
- Спасибо за хлеб-соль. Царская была уха, мать.
Присел на чурбак к таганку.
"Кому что, мать честная! Наполеону для настроения Россия нужна была, весь свет, а кому и так вот: покурить, посидеть - красота, милое дело",подумал Никанор и не спеша развернул поистершийся кисет с самосадом.
Сучком поворошил угли. Жар обнажился из-под пепла, скользнул легкий голубой пламень. А вокруг мгла парным молоком и сеном пахнет. Радужились огни изб, да кое-где зарнели костры, на которых варили грибы.
Звенели у колодца ведра. Разносились голоса, смех, и эти близкие звуки откликались далеко за рекой. Сумрачно багровела там межинка заката, как бы отрешенная от мира, одиноко меркла в прощальном своем угасании.
- Поздно не загуливайся,- сказал Никанор сыну.- Чуть свет косить пойдем.
Кирьян допивал молоко из кружки.
Никанор, потирая поясницу, пошел через двор в избу.
Изба большая, пятистенная, проконопаченная мхом.
На передней половине - печь, выбелена, наведен синькой узор. На окнах батистовые занавески свежее снега. А в углу над столом, накрытым скатертью с кистями, поблескивает материнская икона.
В горнице Никанор прилег на сундук. Тут засыпал, а потом ложился у окна на диван. Так уж привык.
Сундук сколочен из досок и жести, оклеен внутри бумагой с нарисованной ярко сказкой о жар-птице. Замок в два кулака хранит клад семейный в сундуке: холсты, рубахи расшитые, платки и полушалки в изморози нафталина; отцовские кресты-награды времен первой мировой войны на самом дне в железной коробке из-под чая, там и серебро в серпастых полтинниках.
Никанор слышал, как за занавеской переодевалась Катя. Вышла, быстро повернулась к зеркалу на комоде, отбросила за спину косу.
"Уж колосится девка",- подумал Никанор.
Кирьян начищал сапоги на крыльце, то щеткой тронет, то суконкой. Блеск так и разжигался на голенищах.
Заиграла гармонь. Звуки, как из родника, чисты, прозрачны.
- Скорей, Киря, а то уйдут,- торопит Катя брата.
Не хочется ему сегодня идти гулять в другую деревню.
Знобко что-то на сердце.
"Иди одна",- решил сказать. Глянул на сестру. Кофта ее на груди, как на колышках, натянута. Юбка широка, обвисает на тонких еще бедрах. Бледно светится от звезд лицо, а в глазах - в самых зрачках - блестит радость... Вот счастливая!
- Пошли,- сказал Кирьян.
Тихонько вошла в избу Гордеевна. Подтянула гирьки на ходиках. Спать уже давно пора. Помолилась перед иконой. За печью - лежанка с сенным матрасом. Сухим листом пахнет от березовых веников. Вянут в печурках пучки трав. Всякая трава на всякую боль назначена, и только на боль души нет травы: не найти ни в дремучем лесу, ни в чистом поле.
- Из Катюшки будет толк. А вот что из малого выйдет, не знаю,- сказал Никанор.- Как-то приладится? - и задумался: жизнь, что коловерть, кого затянет на дно, в самую тину, а кого на быстрину вынесет - плыви по раздолью.
"А тверже на своем бережку: укрепился, трубу выставил и живи".
- Жену бы ему путевую. Громкую очень не надо, а то будешь от ее единоличной власти где-нибудь в конопле дрожать. Даст бог, посчастливит... Не знаешь, кого провожает-то? - полюбопытствовал Никанор.
- Провожает кого-нибудь.
- А Катюшка что говорит?
- А она говорит: ".Не шпиенка я какая-нибудь за ним подглядывать".
За печью, как в зной, мутит дурманом желтой ромашки... Зной и прозрачный звон в лугах. Под этот почудившийся звон Гордеевна и уснула.
Никанор перелег на диван к окну.
Стрекочет сверчок где-то в щели, то затихнет вдруг, будто прислушивается к спящему дому, как что-то, крадучись, потрескивает в недрах его.
Грустно тускнеет окно Фени.
Не спится.
На крыльцо вышла.
Звездный ковш мерцает за гумнами.
Залита туманом река, похожа на заметеленную дорогу, вьется среди темных кустов, и словно это кони вздыбились над глубинами.
"Уйду я отсюда. Брошу все,-думает Феня. Тяжко вздохнула о своем корова в хлеву.- Вот и скотина не спит, такой наш двор непутевый".
За крыльцом прошуршала трава... Кто-то к избе идет...
Нет, вернулся, по задворью пошел... Кто бы это? Недобрый кто ходит или дорогу кто потерял?.. Вот из-за плетня к крыльцу вышел. Остановился.
Феня отошла в тень... Кирька! Напугал-то как!
Стоит она у стены под косой тенью навеса. А лицо от накинутого на плечи платка или от красоты ее такое яркое в этой мгле.
Настороженно дышит. Кирьян и шагнуть боится: не спугнуть бы. Не зря шел, чувствовал - увидит ее. Отстал от ребят за кладями. Тоска какая-то позвала к этой избе.
- Да не бойся ты,- сказал Кирьян.
Феня усмехнулась.
- Ишь, как кобылку в поле уговариваешь.
- Не угодишь, ведь какая.
- Угомонись. Не на собрании прения тут среди ночи разводить. Спать пора.
Закрылась заскрипевшая дверь.
Кинулся Кирьян. Нажал на щеколду: закрыто.
Лампа погасла в избе. Засияли в стекле окошек мокрые звезды.
Из сенцев Феня забралась по лестнице на чердак.
В углу свежее сено свалено. Тут постель ее.
Прислушалась. Ушел Кирьян.
"Чего привязался?" - подумала она. Быстро разделась и под одеяло, холодное еще, не сразу и согрелась.
Закинула за голову руки. Из пустоты скользнул холодок к теплу подмышек.
Вот тут, рядом, Митя, бывало, лежал. Всегда вином от него пахло. Дышал ей в лицо и все смотрел, смотрел в глаза, словно чего-то разгадать хотел. Отвернулась как-то.
- Прячешься?
- Что я прячусь?
- Душу прячешь,- и обезумел, мял ее, что больно и горько было потом.
Тихо пискнуло в ласточкиных гнездах. Светает уже, а она все не сппт, и вдруг пригладилась щекой к подушке, так уютно стало.
На рассвете, когда было еще мглисто, а в соседнем лесу грозно откликалось эхо петушиных криков, Никанор застучал в дверь чулана, где спал сын.
- Кирька,вставай.
Не хочется вставать; сладко спится перед розовой зорькой.
Мгла в чулане поблекла, была молочно-серой над застрехами, от которых сочился свет.
Потянуло запахом махорочного дымка: ждет отец.
На дворе еще свежее, зябко от росы. Избы кажутся
большими и темными, преломлены в тумане, стоят как
будто на горе.
Кирьян снял косу с плетня и вышел на дорогу.
- До солнца пройти три покоса - ходить будешь не босо,- подбодрил Никанор сына, который едва шел; так хотелось спать.
Шли они по краю дороги. Косы хищно покачивались над ними.
