Читаем Маленькие безумства любви онлайн бесплатно

Виктор Липатов

Маленькие безумства любви

(Журнал «Юность» №6/2000)

Пора! — подумал я. — Пора поставить соци­альный эксперимент. Повторим заблуждения прошлого. — Я быстренько разделся догола, перетянул грудь широкой голубой лентой, на которой белыми буквами кричало: «Долой стыд!», и выбежал на улицу. И десяти метров не прошел, вокруг зашумели, закричали, завозмущались: «Какой стыд! Хулиганство! Куда милиция смотрит!» Хладнокровные сомневались: «А может, кино снимают?»

Я рванул на проезжую часть, но и туда до меня дотяги­вались. Проявляли желание срочно подлечить: «В психбольницу его!» Как бы там ни было, прибыл мили­ционер. Я тут же изобразил из себя вполне одетого.

— Граждане, — убеждал милиционер, — разойди­тесь, массовая галлюцинация.

И ушел.

А я снова побежал в первозданном виде. И тут же: «Стыд! Позор! Общественное хамство!» Или подбадри­вающе: «Давай, алкоголик!»

С трудом дошел я до конца улицы, возвел поста­мент, влез, руку вытянул вперед и чуть вбок, ноги пра­вильно поставил и застыл, бронзовея.

— Работа неизвестного скульптора, — щебетала экс­курсовод, — изображен век человеческой свободы, не признающий оков повседневности и условностей. Ко­нечно, это поэтическая гипербола.

Никто не обвинял меня в хамстве.

Ради такого стоило выучить греческий и древне­греческий тоже. Я прилетел в Грецию и вывел Со­крата на улицу.

— Давай, старина, — желаю ему успеха. — Валяй. И он пошел. Гляжу, быстренько учениками об­завелся и говорит, говорит... Осмысливает современ­ность. Ходят себе людским облаком по жарким Афи­нам и толкуют о самопознании, о выборах, личности затрагивают. Проблемы подвергают незамысловато­му, но разительному по выводам, анализу.

— Ага! — подумал я, заметив среди учеников серень­кую личность с ужасно оттопыренным ухом. Затем и вторая, такая же, появилась. Через неделю полисмен, растолкав учеников, увел Сократа в тюрьму. Сидел он в камере для политических.

Говорят, что Сократ требовал суда народа, а потом — цикуты. Но ему присудили пожизненное заключение.

Старый одесский трамвай

Дребезжит, рассыпается старый трамвай. Так он спешит. Так я спешу. Я спешу к тебе на лихом скакуне. Дрожа и подпрыгивая на рельсах, трамвай уносится в синюю мглу. А ты сидишь в далекой гостинице и изящно погружаешь руку в завитые кольца совсем русых волос. И когда ты поднимаешь худую, шоколадную от солнца руку — на пальцах змейками вьются-искрятся два недорогих кольца — это я подарил тебе. Люди нависают над тобой камен­ными глыбами, они бесконечно приезжают и не исчеза­ют никогда. Сначала казалось тебе: они приезжают к тебе. Теперь ты пугаешься — зачем их так много приезжает, сидели бы дома. Зачем тебе читать их унылые анкеты: приехал... родился... Однажды их восторженно-ожидающие взгляды упираются в тебя, и они понимают: ты — прекрасна. Потом они забывают об этом, препираясь из-за места в гостинице, потом вспоминают снова. Тебя раздражают их слова, а взгляды, может быть, льстят.

А мой трамвай уже на последнем издыхании. Он скачет изо всех сил. Изъеденное старостью кресло гарцует подо мной, как повидавшее виды седло. Я спешу к тебе. Я слышу, как стучат по крыше спелые жарко-коричневые каштаны. Я вижу огни твоей гостиницы. О, тревожный миг свидания. Я соскакиваю с коня. Уносится дальше, дребезжа и стеная, старый одесский трамвай.

В жаркий полдень на привозе

Она, кривя лицом, кричала на весь привоз: Ах ты, ничтожество». Он что-то ворчал, оскорбляя ее. «Ах ты, гадкое ничтожество», — на­стойчиво повторяла она. Лицо ее выражало страдание мысли, но ничего другого она не могла придумать. У него с фантазией тоже были нелады. Он упрямо ворчал что-то одинаковое. Вокруг равнодушно сно­вали люди. Они не верили ни ей, ни ему. «Ах ты, жалкое ничтожество», — она брезгливо бросила на прилавок яркую тряпку, которую перед тем присталь­но рассматривала и хотела купить. Он снова угрожа­юще заворчал... Это могло бы длиться бесконечно, если бы не продолжалось каждый день.

Биополе

Кривой, в коротковатых штанах, с высушенным годами лицом, весь инстинктивно страшноватый, он приостановился возле них, задум­чиво глядя куда-то вдаль. А они вкусно пили ячменное пиво, и в этот жаркий день оно приятной прохладной и душистой струей текло по их желудкам. И вдруг что-то изменилось. Пиво как будто стало терять вкус. Они еще не понимали, что биополе кривого действует на них. Потом один из них, чуть взболтнув бутылку и хмуро оценив содержимое — на дне ее что-то плес­калось, сунул бутылку кривому. Не глядя, кривой взял, не спеша выпил остатки и сунул бутылку в карман. И пошел дальше, чуть волоча за собой хро­мую ногу.

Зачем мы спешим?

Над белым взрыхленным полем висит самолет и, кажется, совсем не движется. Он врезан в пространство, а мы врезаны в кресла. И покачиваем­ся на упругих волнах ровного и мощного гула. Нетер­пение достичь стегает нас своим туго сплетенным кнутом. Душа не всякого человека обладает крылья­ми для полета, потому мы довольствуемся крылья­ми самолета. Мы спешим. Уже объявлено было До­модедово, и все вспомнилось вдруг — стыло позва­нивающие слова, неудавшееся свидание, письмо, оставшееся без ответа. А самолет все устремлялся к ярко-голубому зареву, которое возникало там, где встречался темно-синий свод с белым, клочковатым полем. Мы пролетели полстраны, а зарево было все так же далеко. С этой мыслью я и сошел с трапа самолета. И, не раздумывая, взял билет и в тот же день улетел во Владивосток. С тем, чтобы там сесть на поезд и долго-долго ехать в Москву, к тебе.

Перейти Рубикон

Любовь била меня о свои берега. Но ее бурное течение не пугало меня. Чем стремительнее несся поток, тем более умелым пловцом чувствовал я себя. За это и любишь любовь — она пробуждает силы неведомые. Перестаешь замечать жизнь. Она прыгает рядом на одной ножке и поет какую-то пе­сенку. А ты изредка взглядываешь на нее с самой дальней горы. Сердце совершает стремительный вы­лет в космос души. И ты жаждешь касания, ласку которого огромная нежность любви хранит как ред­кий цветок. Но увядают цветы. И лишь вспышка вза­имного обладания дает иллюзию полного счастья. Твое тело насыщается. Но все цветы рано или по­здно увядают. Любовь насыщает твое тело упоением утомленности. Счастье путника, наконец-то пришед­шего. Познавшего дар обережения — ты пришел, нашел — теперь сохрани. Но не станешь ли скрягой, сторожем, привычно зевающим у клетки, где сидит твоя птица? Утомление счастьем рождает размыш­ление отдохновения. И ты снова ищешь в любви не­жности касания. Отводишь со лба любимой ее шел­ковые волосы и взглядом касаешься ее профиля. Тебя радует прячущаяся в твоей ладони грудь и нежный изгиб тела. Ты видишь великую грацию ее освобож­денного от одежды и страсти тела. И, если нежность охватывает тебя, ты покорен. И, возможно, навсегда. Рубикон перейден. Влюбленность торопится, любовь идет не спеша. Пьешь мед и яд каждой секунды. Ухо­дящее пусть уходит, но остающаяся радость превы­шает все. Я встретил девушку — у нее были черные как смоль волосы, румяные щеки, добрая улыбка и совершенно зеленые глаза. Рождались стихи, била лихорадка, и неодолимое желание, как у Онегина, «видеть вас» заставляло совершать немыслимые по­ступки. Невнятное объяснение на сумеречной улице и невнятный ответ. Удар сокрушительный, отчаянье бесконечно. Выросла горка пепла. Спешка влюблен­ности сожгла все — и самую влюбленность, и отча­яние, и тревогу. Феникс возник из пепла — бодр и весел. Добрым солнцем снова начинался день. А встре­чи продолжались, и девушка думала, что я все еще люблю ее. И раздался однажды телефонный звонок: «Я много передумала. Ты мне очень нужен». Она на­конец-то услышала те давние мои слова, стук моего сердца; та моя прежняя лихорадка охватила ее. Но Рубикон был перейден. Все осталось далеко-далеко на том берегу. А за воспоминаниями не возвраща­ются.

«Все сгорело, — сказал я ей, — прости». И серд­це мое билось, как у тренированного спортсмена.

Письмо от тебя

Я подхожу к калитке и вынимаю из ящика твое письмо. Нет, не разучился еще я делать бумажных голубей. Не читая, делаю из письма голубя и резко швыряю вверх. Пока голубь набирает высоту, а затем плавно летит через дорогу, я думаю...

И кому нужна такая мука? Сам добровольно во всем сознался, расписался в своем бессилии. И су­дью избрал сам. И вот — жди приговора. Ты сказала: не будем говорить об этом. Я все напишу.

Двор мой обнесен ярко-голубым забором. Мой маленький мир тих и уютен. В нем нежно расцветает сирень и выстреливают тюльпаны — красные, жел­тые, иссиня-черные. Вишневый цвет осыпается, а яблоневый входит в силу... А сам я разве не обнесен таким же заборчиком, мой внутренний мир разве не сад, который я сам насадил? Зачем же я рушу его? И жду с тревогой листик бумаги, где будут написаны твои слова? Почему именно они должны вознести меня к счастью или низвергнуть в отчаянье? Разве ты единственная красивая женщина на свете? А если я и вовсе не буду читать твоего письма? Что про­изойдет?

И пока почтальон опускает в ящик письмо, я при­нимаю решение. Ведь я настоящий мужчина! Слежу за тем, как голубь подлетает к высокому тополю и запутывается в его ветвях.

— А, будь что будет, — внезапно говорю и лезу по тополю вверх. Торопливо разворачиваю голубя, читаю: «Почему бы нам не решить все при встрече, с глазу на глаз, зачем между нами бумага, чернила, мертвые слова?»

Проклятье!

Подарю тебе цветок

Хочешь, подарю тебе цветок. А хочешь — все будет не так. Не стану дарить цветок. Сразу поведу тебя в сад моей души. Распахну калитку, и встретят тебя бравые «майоры», вытягивая перпен­дикулярно стволам плотные листья; собачья роза станет покачивать высокими стеблями, усеянными фиолетово-красными цветами; золотые шары окружат своим сиянием; шиповник попытается уко­лоть тебя, если станешь трогать розовые лепестки его цветов; уже знакомые тебе орхидеи благородно и неназойливо кивнут издалека; и строгие розы, и рос-кошные пионы, и сиреневые ирисы — все это есть в моем саду, но больше всего полевых ромашек и со­вершенно неведомых мне сорных трав.

Сад мой запущен и неухожен, хоть деревьев в нем и немного. Есть черешни, вишни, яблони, сливы, абрикосы, даже два ореха раскинули шатры широколистой плотной листвы. Потрогай шершавые стволы, исполосованные рытвинами раздумий. Стволы теплы, и не солнце их нагрело, они теплы внутри, их согревает внутренний ток жизни.

Когда ты придешь в мой сад? Самой ранней вес­ной, когда там, как обветшалые слова, еще лежат клочья снега, а отражения деревьев светятся в про-зрачной мгле воды? Или весной поздней, когда все так буйно и тепло цветет, лишь каштан, украсив-шийся свечками своих бело-желтых цветов, глядит холодно и монументально.

Или летом, когда все лениво пламенеет и так славно бежать по обжигающей земле босиком, на­слаждаясь зноем, волей, сердечным зовом и срывая ягоды на бегу.

Или осенью, когда созревает прозрачный виног-рад и будет насыщать своей сладостью твое тело. Или осенью поздней, когда стволы забелеют в тихой мгле, а листья, словно люди в дни побоищ, полягут, желтея на сырой земле.

Или зимой, когда снег заметет все вокруг и сре­ди этой всемирной белизны вдруг добрым желтым пятном засветится окошко и позовет тебя.

Молодость от зимы, любовь от весны, страсть от лета, а от осени расставание и наслаждение.

Если сможешь, ходи осторожно по саду, а, впро­чем, раз уж вошла — делай, что хочешь. Ешь ябло­ки, вишни, измажься шелковицей, рви цветы, ва­ляйся на траве. Только не тронь сокровенное. Может быть, это пестрый тюльпан, одиноко растущий в уголке сада. Или полевая ромашка, над которой дро­жит своими крылышками пчела. Или совсем непри­метная травка... Сокровенного не касаются, его или любят, или не замечают.

...Я забыл запереть калитку своего сада. Ветер рас­качивает ее, и она скрипит, скрипит...

Под счастливой звездой

Издалека, из неведомой тьмы, горячо пульсируя и излучая яростное свечение, мчались навстречу друг другу две звезды. Они ничего не зна­ли друг о друге.

Среди множества людей, населявших Землю, два человека, мужчина и женщина, совершая мыслимые и немыслимые поступки своих биографий, шли на­встречу друг другу. Друг о друге они не знали ничего.

Звезды встретились, и их взаимопритяжение обер­нулось грандиозной космической катастрофой. Но ро­дилась новая планета и осталась жить.

Люди встретились, любовь соединяла их своим ярким пламенем. И в тот час, когда произошла кос­мическая катастрофа, родился ребенок. Говорили, что родился он под счастливой звездой, потому что жизнь его складывалась удачно.

Ребенок рос, учился, стал звездолетчиком и од­нажды попал на новую планету. Она топорщилась острыми гранями камней, сияла темными озерами, хранила в себе силу смятения и любви. Как только звездолетчик вдохнул атмосферу планеты, он почув­ствовал в себе эту силу. И он написал поэму о торжестве любящего человека.

Потом взял в руки кисти и краски и нарисовал картину «Знай и найди». Там были изображены две звезды. Впечатление было таково, что они не просто мчались в пространстве, а мучительно искали друг друга.

Затем космонавт услышал в себе музыку и сочи­нил гимн космосу человека и человеку в космосе. Этим гимном теперь начинается день всех планет.

Никто из товарищей космонавта не ощутил та­кого прилива творческих сил и не создал ничего по­добного, потому что — то была его родина.

Попутчик

Что за попутчик, — маялся я, — поди пойми: не юноша, не зрелый человек, не бродяга, ни примет какой-либо определенной профессии. Лицо переменчиво, сам переимчив, в одеждах непостоя­нен, в настроениях неуловим — сыщи такого друго­го, сто настроений в секунду, не меньше!

Калейдоскоп с лабиринтом — вот что за попут­чик! И постоянно каверзы его одолевают. Ни с того ни с сего пронзительным ветром налетит, засвищет, зашумит, до костей пронижет. Или сереньким замухрышкой при­кинется — и не поймешь, где ты, что ты...

А в настроение войдет, лаской исполнится ти­хой, радуешься ему, мысли плывут близко ли, дале­ко, а все к любимому человеку.