Читаем Тропинки, пути, встречи онлайн бесплатно

Один из устойчивых мотивов прозы Виктора Ивановича Мозалевского (1889–1970) — существование героя внутри неподходящей ему исторической эпохи в качестве живого анахронизма: таковы граф Константин Волковисский из «Исчезнувшей мечты», насильственно отъединившийся от тревожной обстановки начала ХХ в., или Митродо- ра, бывшая прилежная читательница «Аполлона», закапсулированная в атмосфере раннесоветской Москвы («Дуэль»). Полтора десятка его опубликованных рассказов (по сути — единственный его вещественный вклад, вобранный мировой словесностью) написаны между 1910 и 1923 гг.; следующие сорок семь лет жизни он провел в роли собственного персонажа, полностью мимикрировав под мелкого клерка и оставаясь писателем только в стенах собственной квартиры.

Набрасывая в конце 1950‑х гг. краткую автобиографию, он умещает долитературную часть своей жизни в единственный абзац: «Родился я в 1889 г. в маленьком городке Влоцлавске (Польша), в котором отец мой — врач — служил тогда на военной службе. (По национальности] — русский). В 1907 г. окончил Тифлисскую гимназию, а в 1913‑юрид[ический] факультет Москов[ского] Университета»[1]. Здесь есть вынужденное умолчание: его отец, Иван Викторович, хотя и врач по образованию (он окончил киевскую Военно — медицинскую академию), в действительности был крупным армейским чиновником, генерал — лейтенантом медицинской службы[2]. Служил в Измаиле, после был переведен в Тифлис[3], а оттуда на Дальний Восток: состоял главным врачом Заамурского окружного госпиталя и санитарным городским врачом Харбина, каковым и остался после 1917 г. Исследовал ламаизм, переведя с немецкого монографию по истории вопроса[4]; собрал значительную коллекцию восточного искусства, которую продал в Японию в 1926 г.[5]

Семья за ним не последовала. Мать с тремя сыновьями осталась в Тифлисе, а потом, около 1908 г., судя по всему, переехала в Киев: по крайней мере, и Виктор, и его младший брат Иван[6], будущий художник, учились там — первый в университете, второй в художественном училище.

Весной 1912 г. Виктор отправляет в петербургский «Аполлон» несколько рассказов и стихотворений и получает ответ — вероятно, от С. К. Маковского или Е. А. Зноско — Боровского, — который кажется ему обнадеживающим (все эти письма не сохранились). И тогда он предпринимает следующий, вполне логичный шаг — отправляет письмо уже не на адрес редакции, а тому из авторов журнала, чьи стихи и проза кажутся ему наиболее близкими по духу, — Кузмину:

Милостивый Государь!

Недавно я посылал в редакцию журнала AnôXXrov свои рукописи («Утро княжны», «Вивея» и несколько стихотворений), к[ото]рые получил обратно с оговоркой — «они заинтересовали редакцию». Последняя оговорка и Ваш адрес, написанный (и зачеркнутый) на уголке одной рукописи, придает мне смелость написать Вам это письмо и заранее попросить у Вас, Милостивый Государь, извинения за несколько неуместную просьбу.

Вы, вероятно, еще помните (если только читали — ведь это, в конце концов, мое предположение) содержание «Вивеи», «Утро» и т. д., и я обращаюсь с прямым вопросом: как Вам кажется — это вещи вполне незрелые или намек на «произведения», каковы недостатки стиля, содержания, формы etc? Моя просьба, возможно, звучит нескромно, но самокритика вещь невозможная, хочется услышать авторитетный отзыв, руководствоваться этим “magister dixit”[7], а в Киеве, надо сказать, нет magistr^, заслуживающих доверия.

Моя нескромность идет дальше. Я очень Вас прошу, если мои (я, по возможности, избегаю этого слова) произведения удовлетворительны, дать мне совет, где, кроме АлоХХюуа, я мог бы поместить их.

Еще раз приношу мои почтительнейшие извинения.

С искренним уважением

Виктор Мозалевский

Киев Александровская д. № 37А, кв.17[8].

Кузмин отвечал ему, и это письмо (которое также не сохранилось) явно настроило Мозалевского на оптимистический лад. Впрочем, продолжая переписку, он делает невольный faux pas, ошибаясь в отчестве адресата:

Киев 4/IV 12 г.

Многоуважаемый Михаил Александрович [sic!]!

Прежде всего, приношу Вам мою искреннюю благодарность за Ваше письмо, которое меня глубоко обрадовало: услышать о своих произведениях такой хороший отзыв одного из самых любимых поэтов, от автора «Александрийских песен», и так рано (мне 22 года) — это ли не радость… Посылаю Вам свои рукописи (кроме «Утра княжны»). Что касается «вольностей», попадающихся в «Вивее» и ч. н. другом, то я, безусловно, доверяю Вашей magisteria elegantiarum[9] и литературному такту. Покорнейше прошу их исключить. Мне стыдно, что я приношу Вам некоторое беспокойство, я глубоко извиняюсь.

С искренним уважением и всегдашней благодарностью Виктор Мозалевский.

Александровская д. № 37 (а) кв.17 (до 23 мая)[10].

Два дня спустя он осознал свою ошибку — и отправил, не дожидаясь ответа, новое письмо с извинениями:

Киев 6/IV 12

Многоуважаемый Михаил Алексеевич!

Три дня назад я послал Вам рукописи и письмо, письмо слишком поспешно написанное, а потому несколько безграмотное. Но — что всего неприятнее — я назвал Вас Михаилом Александровичем, а не Михаилом Алексеевичем. Я очень, очень этим расстроен, ибо Вас могла покоробить эта мовэтонная [sic] небрежность.

Объясните это как угодно — некоторой неразумностью, временным затемнением сознания под влиянием Вашего письма — но мне было бы страшно больно, если бы Вы объяснили это именно «мовэтонной небрежностью». Моим маленьким оправданием может служить только одно: слово «Алексеевичем» было написано Вами немного неразборчиво, и я прочел «Александровичем». Теперь я понял ошибку. Всё это на меня неприятно действует и потому, что Ваша фраза — «зовут меня Михаилом Алексеевичем» — меня необыкновенно растрогала. Казалось, что Вы мне протягиваете руку… И в ответ на это — неоправды- ваемая, почти абсурдная небрежность. К стыду моему, надо сознаться, что вообще я очень скверно владею т. н. эпистолярной формой, вместо одного письма пишу три и, таким образом, и время у Вас отнимаю.

Приношу Вам мои искренние извинения и прошу простить всю мою бестактную невнимательность.

С искренним уважением

Виктор Мозалевский[11].

Названная в предыдущем письме дата предстоящего отъезда из Киева — 23 мая — обозначала окончание целого этапа его жизни: по неизвестным нам причинам он вынужден был, оставив предпоследний курс юридического факультета Киевского университета, перевестись на такой же факультет в Москву (его здешнее личное дело будет заведено 7 июня 1912 г.[12]). Еще два месяца спустя он предпринял то, что в начале 1910‑х гг. проделывал едва ли не каждый молодой московский поэт, принадлежащий к определенному направлению, а именно — написал письмо Брюсову, приложив к нему набор своих ювенилий:

Милостивый Государь!

Прежде всего я глубоко извиняюсь, что отнимаю у Вас время своим письмом и своими рукописями. Я бы никогда не стал посылать своих вещей, если бы о них не отозвался хорошо Михаил Алексеевич Кузмин (я говорю это о «Вивее» и стихах). Вам покажется, видно, очень странным, с какой стати я посылаю их сейчас Вам? Но я не знаю — я нигде не печатался, не имею понятия, куда бы я мог направить свои вещи. И очень бы просил Вас, Милостивый Государь, если Вам будет угодно, а, главное, нетрудно, прочесть их и посоветовать мне, как с ними быть?

Я еще раз почтительно извиняюсь перед Вами, но, может быть, моя молодость и неопытность послужат некоторым основанием для того, чтобы Вы снисходительней отнеслись к просьбе моей.

С уважением Виктор Мозалевский.

Москва Малая Бронная 4 кв.15[13].

В печатаемых ниже мемуарах Мозалевский склонен ретроспективно идеализировать случившиеся далее события: согласно его воспоминаниям, Брюсов, хотя сперва и показался ему суровым, впоследствии сделался приветливым и радушным — прочел предложенную рукопись и предложил бывать на литературных «четвергах». В действительности эти отношения наладились не сразу. Сперва Брюсов, изможденный самотеком рукописей, поступавших к нему не только как к некоронованному предводителю московских модернистов, но и по служебной линии (он возглавлял тогда литературный отдел «Русской мысли»), принял Мозалевского за искателя протекции в последней и манускрипты отверг, так что начинающему автору пришлось объясняться:

Милостивый Государь Валерий Яковлевич!

Приношу Вам свою благодарность за Ваше письмо. Я хотел было пойти к Вам сегодня, но не хотел беспокоить Вас.

Между прочим, я знал, что мои рассказы не подойдут к «Р[усской] М[ысли]», и я просил в письме Вас о следующем: не найдете ли Вы возможным устроить их в к[акой-]н[ибудь] альманах или ч[то-]н[ибудь] в этом роде.

Простите за беспокойство.

С уважением Виктор Мозалевский.

Малая Бронная 4 кв.15[14]

Впрочем, дальнейшая литературная судьба Мозалевского несет следы аккуратного и благотворного брюсовского вмешательства, в частности, явно по рекомендации Брюсова вчерашний студент становится членом «Общества свободной эстетики»[15] и даже получает приглашение прочитать свой рассказ на очередном заседании. Брюсов же, согласно воспоминаниям, познакомил Мозалевского с его первым издателем, А. М. Кожебаткиным, владельцем издательства «Альциона».

Уже утвердившись в качестве московского студента, Мозалевский вновь пишет Кузмину: к этому времени неловкость с «Михаилом Александровичем» была уже, кажется, преодолена и даже изящно обыграна адресатом, судя по ответной шутке:

М. Бронная 4 кв.15

Многоуважаемый Михаил Алексеевич!

Если Вас не затруднит, сообщите мне, будете ли Вы на Праздники в СПб? Я, возможно, приеду туда. Мне бы очень хотелось повидать Вас и поговорить о своих произведениях. Написал я, кроме известных Михаилу Александровичу вещей, еще: Игрушку, воспоминания Анжелики и «Эолина и Макарей». Кое — что читал В. Я. Брюсов, отзывался очень хорошо, но… «по направлению не подходит». В СПб есть издательство «Цех поэтов». Быть может, Вы, Михаил Алексеевич, знаете, что это за и[здательст]во? Словом, мне очень бы хотелось повидаться с Вами, и, конечно, не только ради судьбы моих горемычных произведений, но и для того, чтобы познакомиться с поэтом, которого так любит

Его уважающий и покорный слуга

Виктор Мозалевский[16].

Чаемая поездка состоялась: впервые Мозалевский упоминается в дневнике Кузмина в записи 18 декабря 1912 г.: «Приезжала Мозалевская почему — то, думая меня похитить к мужу, но я должен был ехать к Е[в- докии] А[поллоновне Нагродской] […]»[17]. Любопытно здесь не только первое появление в документированной вселенной жены Мозалевского (ее зовут Маргарита Иосифовна, она — дочь директора 1‑й Тифлисской гимназии, которую некогда окончил ее муж), но и поневоле создающееся впечатление, что она познакомилась с Кузминым первой. На следующий день тот же источник фиксирует их встречу: «Вечером собрались ко мне

Геркен, Мозалевский и Бартенев. Геркен оказался очень милым, но не другие. [.] Потом с Герк[еном] и Мозал[евским] поехали к Альберу, где сидели в кабинете»[18]. Очевидно, в один из ближайших дней Мозалевские вернулись в Москву[19].

В 1913 г. в издательстве «Альциона» выходит книга Мозалевского «Фантастические рассказы», объединившая все те сочинения, которые он до этого читал писателям обеих столиц: «Вивея», «Игрушка», «Эолина и Макарей», «Воспоминания Анжелики», «Чувствительная повесть» и «Май». Встречена книга была в основном отрицательно. Б. А. Садовской, чья творческая манера очевидным образом повлияла на Мозалевского, отозвался о ней неодобрительно: «В самом деле, перед читателем целый поток (166 стр.) неудержимой болтовни, странной и нелепой, местами напоминающей наших романтиков тридцатых годов, местами Кузмина, иногда гоголевские “Арабески”, но до того неискренней и нарочитой, что нельзя не досадовать на автора, заглушающего собственный голос старыми чужими словами»[20]. Сходным было мнение коллеги — юриста и писателя П. К. Губера: «Рассказы г. Мозалевского перегружены ненужными вставными эпизодами и подробностями описательного характера, тогда как основное ядро сюжета большею частью вовсе исчезает из поля зрения. Кажется, что смотришь театральную пьесу, исполняемую на фоне пестрых декораций разодетыми и нарумяненными актерами. Постановка пышная — что и говорить. Но, к несчастью, драматург забыл разработать интригу и диалог, а потому психологическая мотивация совершающихся на сцене событий остается неизвестной»[21].

Напротив, те же черты восхитили С. Соколова (Кречетова): «С глубоким интересом прочел я “фантастические рассказы” Виктора Мозалевского. (К-во “Альциона”. М. 1913. 1 р.). Среди множества книг тусклых и тягучих, как жеваная резина, книга Мозалевского дает подлинную радость. В нашей современной изящной литературе область фантастики представлена особливо скудно, и, кроме одиноко стоящего в своем блестящем своеобразии Федора Сологуба, в ней нет ничего или почти ничего. Поэтому появление Виктора Мозалевского нельзя не приветствовать.

На нем чувствуется влияние Амедея [sic] Гофмана и (в меньшей мере) Андерсена, но эти влияния — возвышенного порядка и далеки от всякой имитации. Эта книга не из тех, которые перелистываешь бегло, чтобы, минуя рассуждения и описания, поскорее добраться до действия. Ее страницы, написанные языком изысканным, богатым и полноценным, смакуешь неторопливо, как густое, ароматное старое вино в граненом хрустале»[22].