Читаем Зарницы грозы онлайн бесплатно

Каждый ощутил это в один и тот же момент. Будто вынули что-то из груди, и образовалась там лакуна, которую ничем не затянуть. Мука, одиночество, безнадежность наполнили эту лакуну, как вода наполняет след, оставленный в иле. Нечто погибло в тот день, но мало кто это понял. Четыре утра ударили подземные часы Нави — самое сумеречное и тяжелое время. Переговаривались знающие:

— Сами виноваты... Зубы на всех скалили, вот и...

— Ой-ой-ой! Вечно мы виноваты, что слишком много места занимаем!

— Ох, что же будет теперь.

— А чему быть? Ждите... Увидим сейчас и здесь...

Эти разговоры не понравились, и был наложен запрет. Замки на рты, летописи - в костер, вольнодумцев - под уложение. Кто знал слишком много, те падали, оступившись, на нож, и так семь раз. Либо же каялись, клялись, молчали, занавешивали навьи образа, а про себя мечтали, без надежды уже, что вот-вот закончатся бесславные дни и прошлое восстанет.

Один царь сменился другим, пусть и не без недовольства, пусть и порубились бояре друг с другом, и пушки гремели в сердце столицы. Так увидели люди. А под их ногами, на теневой стороне, в пекельном царстве шла отчаянная битва. Древний город выл, задыхаясь в огне, сражаясь уже не чтобы победить, а чтобы проиграть как можно меньше. Невиданные, гораздо быстрее земных, крылатые корабли разлетались на куски об его изъеденные разрушением дома. Незыблемой высилась лишь Цитадель, укрытая чародейским конусом. Пламя бессильно билось в нее, как волны в утес, лучи отражались по стрелявшим. Потерявший все, верховный нава продолжал упорствовать. Только когда чужеземцы заполнили все улицы, выискивая и убивая последних защитников, и рухнули внутрь стены священного капища, атакующие услышали мольбу: «Хватит! Пощадите! Мы сдаемся!»

— Ложь, — сказал один из командиров другому. — Они видят, что погибают, и идут на хитрость. Пытаются выиграть время.

Так оно и было. Отлежаться, перетерпеть, выждать, думал верховный нава, выходя из Цитадели в гарь пожарищ и покорно становясь на колени. Исподтишка, кропотливо, маленькими шажками добиваться своего и хранить надежду. Пусть пройдут лета. Пусть повергнуты, пусть унижены, мы еще увидим, как настанет наш час. Но чтобы это увидеть, надо быть живым.

Враги отлично понимали его мысли, поэтому нава был немедленно умерщвлен на глазах всех прочих жрецов и солдат. Его тут же, не отходя далеко, заменили куда более сговорчивым, а самых ближних помощников на всякий случай тоже казнили. Высшие жрецы угодили в подземелья, на поживу межмировым лярвам. Остальных помиловали, и те разбрелись по Навьему царству, не думая больше ни о чем, кроме как о том, чтобы выжить на руинах. Однако мстители еще долго не уходили в свои земли, пока не стало ясно, что дух противника сломлен окончательно.

— Бабушка Яга! Бабушка Яга! — кричал кот, высоко прыгая через стебли травы, как заморский зверь пардус.

— Я тебе сто лет как бабушка! — Не оборачиваясь, Ягжаль подошла к очередной богатырке и хлопнула ее по спине. — Не горбиться! Пузо втянуть, руки напрячь! — Перешла к следующей: — А ты как стоишь? Хочешь, чтобы тебе нос тетивой снесло? Все на свете уже растерять успели?

Какая она ему бабушка! Пятьдесят лет — это смех, а не старость. Вон Хеллион Климмакс 238, а выглядит она, как ехидно заметил кто-то из писарей, на все 100. И никто ее бабушкой не зовет. Правда, за морем небось и слова такого, «бабушка», нету. Ну да что с людей взять? Нынче седину не уважают, все молодильными яблоками объедаются. Прилипло прозвище...

Кот клубком упал под ноги Ягжаль. Богатырки, прервав тренировку, с любопытством выглядывали из-за могучих плеч своей княжны.

— А ну воротились по местам! — гаркнула она и взяла Баюна на руки.

— Я твое яблочко запустил, пока тебя не было, — выдохнул он. — Не утерпел до вечера. Опоздали мы, бабушка Яга. Опоздали.

— Что такое? — Страшное предчувствие кольнула в сердце богатырки.

— Залесье пало. Убили князя Влада. И как убили... Истерзали его и всем показали...

Руки Ягжаль бессильно разжались. Кот шлепнулся в траву.

— Отбой, девоньки, — сказала она дрожащим голосом. — Зря я вас торопила, гоняла. Опередили нас. Некуда больше идти.

Богатырки опустили луки. Несколько открыли рты, но Ягжаль махнула рукой:

— Кончилось все. Котик новости видел...

— А я говорила, — раздался чей-то голос, — не выдержать Дракуле. Да и как он бы устоял, если все Заморье на него ополчилось! Просто чудо, что столько времени продержался.

— Цыть! — буркнула княжна-чародейка. Она подняла изрядно уставшего Баюна. — Пошли домой, чего там. Сама посмотрю.

Оседлав коня по кличке Белогрив, она помчалась в сторону леса, к своей тайной избушке. Ягжаль не любила эту избушку. Для вольных девиц невыносима несвобода. Даже княжна не держит их в узде. Им кажется странным, например, как можно сидеть дома и мечтать о дальних краях, не срываясь туда по первому желанию. Им непонятно, как может человека что-то удерживать, кроме цепей на ногах. Богатырки подчиняются лишь негласному закону дороги, что никем не выдуман, а рождается сам собою у тех, кто не просто выжил в степи, но слился с нею душой.

Прежде Ягжаль, как положено, жила бок о бок со своими «девоньками», но с началом гонений ей пришлось скрыться. Дружба с Иваном-Царевичем бросила тень и на нее, а потом поползли про богатырок нехорошие слухи. Они-де черные колдуньи, дикие, воинствующие, разорительницы. И какая разница, что колдует одна Ягжаль, что вольные девицы Тридевятому всегда помогали, когда приходила беда. Богатырки ушли сами, не дожидаясь, пока царь их опорочит.

Баюн молча сидел на загривке коня. Его придерживали руки Ягжаль: сухие, жаркие, жесткие, с тоненькими кольцами на кончиках пальцев и украшавшими ладони поблекшими солнцами. Она могла править одними коленями, но сейчас и этого не требовалось — Белогрив знал дорогу. Кот любил так кататься, любил пряные запахи трав, летящие в ветре, и наловчился даже держаться на спине коня самостоятельно. Но на этот раз скачка его не взбодрила. Противная стылость ворочалась внутри. В глубине души Баюн всегда знал, что Дракуле не выиграть. Однако все эти месяцы в их отравленную царем жизнь будто ворвался чистый вихрь из другого, жестокого и честного времени, скончавшегося много лет назад. Он рождал слабую надежду, что в этот раз все будет по-иному. Что пробились ростки долгожданных перемен, и, если постараться, им можно помочь расцвести.

Ягжаль вломилась в свое обиталище, сбив ногами коврики, загремев какими-то блюдами. Княжна не заботилась о том, как выглядит ее жилище, а шкапов и сундуков не признавала. Пожитки свои она норовила бросать на полу, как будто продолжала жить в шатре.

— А, пошло ты! — Богатырка пнула в сторону большое блюдо и едва не задела Баюна. — Ох, прости, котик!

— Я цел, — мяукнул тот. Он привык уже от чего-нибудь уворачиваться. В прошлый раз Ягжаль призывала ураган, мешая в ступе помелом, разошлась и слишком сильно нажала. Дряхлое дерево переломилось — щепка едва не угодила Баюну в глаз.

Баюн вспрыгнул на стол, где оставил блюдце, и носом пододвинул дальнозор в сторону Ягжаль. Кивнул на яблочко, не притрагиваясь, будто то было отравленным. Ягжаль взяла красную маленькую ранетку и сжала, чувствуя теплое биение навьего чародейства. Часто стучало и ее собственное сердце. Наконец богатырка разжала пальцы. Яблочко, подпрыгнув, покатилось по ободу. Свет заволок блюдце и на нем появилось перо, заключенное в круг.

Как назло, яблочко показывало повтор новостей в таком порядке, словно война в Залесье — это так, ерунда. Вот сборище на Сахарном Болоте... Кощей Бессмертный по всем блюдцам Тридевятого в который раз чуть ли не со слезой клянется, что «палата татей и лихоимцев» ему рот не заткнет. Аж ошалел, шакал Заморья, сколько внимания ему. И ведь знают все, у кого кормится предатель! С Дональдом Даком за крылышко здоровается, а диплом по чернокнижию в Хогвартсе получал! Ооо, да там и Марья Моревна кулачком трясет — от сверкания яхонтов в глазах рябит. Одноглазое Лихо маячит. Водяной в кадр влезть норовит, даром что там не помещается. А вон генерал — как там его? Не вспомнить уже. К Ягжаль приставал, хотел Федота-стрельца извести. Ох, срам какой...

Потом показывали Гороха, который пучил без того рачьи глаза и вещал о необыкновенном, не то что в прошлое лето, урожае молодильных яблок. Ягжаль покривилась. Все речи царя она уже знала наизусть. Послушаешь — и впрямь кажется, что в сказке живешь. А по Тридевятому проедешь — ну и где чудеса-то? В столице берендеев уже больше, чем русичей. Крылатый корабль запустили — а он в речке утоп. В подводный, так сказать, превратился. Домовые в темницу попадают, а злобная нечисть, вроде того же Кощея, по раутам заморским катается. Тьфу!

— А теперь новости из Залесья, — наконец сказала птица Гамаюн и торжественно расправила перья. Это означало, что сейчас пойдет какая-нибудь особо кровавая гадость. — После долгого и жестокого сопротивления пала бесчеловечная тирания вампиров, выступления против которой начались в месяце лютене. Графа Дракулу...

— Ну какого графа! — не выдержала Ягжаль. — Дубина! Князь он! Князь, а не граф!

— ...нашли раненого, когда он пытался скрыться в подземелье. Повстанцы жгли его раны чесноком, затем вонзили кол в сердце. — По блюдцу поплыли столь отвратительные картинки, что Ягжаль зажмурилась. — Его прах будет выставлен на всеобщее обозрение в городе...

Показали торжествующего Ван Хельсинга, а затем — ну кто бы сомневался — Хеллион Климмакс. Древняя ведьма ухмылялась так, словно в роду у нее были звери крокодилы. Впрочем, внешность ее такой возможности не исключала.

— Выродки, — пробормотала Ягжаль. — И на вампиров еще клевещите. Да они уже лет четыреста только зверьми питаются, а кто людей трогал, тех князь Влад лично испепелял! Ну все, вкусят теперь залесцы, что такое Заморье. А я-то, дура, девчонок подгоняла, и чего ради...

Долгие месяцы залесский князь не сходил у русичей ни с яблочек, ни с языков. Большинство, не задумываясь, было на его стороне. Не потому, что вампиры кому-то нравились, не потому, что Залесье по-особому любили — хотя всякие люди бывают, — а попросто потому, что была эта война лживой и нечестной. Потому, что русич ясно чувствует несправедливость и жалеет обреченных. Все равно что пять лиходеев с кистенями набросились на безоружного человека, но не в темной подворотне, а на глазах всего мира, безнаказанно, зная: окоротить некому.

Ягжаль и не выдержала. Все-таки женское сердце. Разузнала дороги, которыми уходили в Залесье отдельные русичи, чтобы выручать застрявших там родичей и друзей. Собрала вновь своих девиц. Те по прежним временам стосковались, уже и от луков отвыкли, поэтому многие согласились Дракуле подсобить. Уже все готово было, ждали только подорожные от залесских воевод. Не знала Ягжаль, что письма ее угодили к предателям, и никаких подорожных никто высылать не собирался. А как пали порубежные города — участь Залесья была решена.

— Будут еще войны, — вздохнул кот Баюн. — Там дальше речь Микки Мауса. Он Аграбу в осаду хочет взять.

— Так у них же джинн. Болен совсем заморский царь, что ли?

— А у нас Горыныч, бабушка, и что толку?

— Я тебе не бабушка, — привычно отозвалась Ягжаль. И то верно, все Тридевятое уповает на Змея Горыныча. Ну а что Змей? Животная глупая, кто его кормит, тот его и летает. Даже если представить, что выпустят его, поднимут, так Заморье в ответ поднимет своего Бармаглота. И сожжем друг друга дотла.

— Со всех сторон обложили, — подытожил кот. — Как волков.

— Волков! — ахнула Ягжаль. — Я же Серому пояблить обещала!

При слове «пояблить» Баюн зафыркал, что означало смех.

— Чего? Я у вас, молодежи, словечки подхватываю. Или тебе «поблюдить» нравится больше?

Щелчком пальцев Ягжаль согнала с блюдца картинку, взяла яблоко и пустила его катиться в обратную сторону.

— Покажи мне Серого Волка! — велела она.

В блюдце возникла волчья морда.

— Яга! — обрадовался хозяин морды. — А я-то все жду. Думал, ускакала ты.

— Какое ускакала! Новости слыхал?

— Когда мне их слушать! Мы с Патрикеевной разбежались. Она себе заморского лиса нашла и шуры-муры с ним у меня под носом крутила. А он, оказывается, еще и богач! И всю жизнь о русской лисичке мечтал!

— Что за лис? — заинтересовался кот.

— Погоди, вспомню. Рено... Ремонт... А, точно. Реньярд.

Баюн опять зафыркал.

— Угораздило твоей Патрикеевне! Это же проходимец известный, альфонс. И никакой он не богач. Покрутит с ней, нору себе отнимет, а ее за порог выкинет. Она к тебе сама прибежит прощения просить.

Серый Волк махнул лапой и обратился к Ягжаль:

— Так что за новости там, старая амазонка?

— Терпеть не могу эти заморские словечки! Совсем язык засорили. Амазонка — это в Заморье платье такое. А мы — богатырки, вольные девицы.

— Ох, ну не томи, вольная девица! Что, Дракулу убили?

— Ну да, — печально сказала Ягжаль и рассказала Волку о новостях.

— Жалко, — покачал головой Серый. — Я Дракона видел как-то раз. С придурью он был, конечно, но честный. И народу своему только добра желал. Родину от басурман освободил. А народ с ним вон как — кол в сердце и вся недолга. Хорошего никогда не помнят. Зато все казни ему живо припомнили и еще раз в десять больше сочинили! Хоть и казнил за дело. Сейчас они всех этих покойных татей да убийц святыми сделают.

— Знаю я, как оно бывает, — сказала Ягжаль. — Сами все видели после... ну, ты знаешь.

Волк зыркнул глазами по сторонам.

— Я чего рассказать-то хотел, — тихо сказал он. — Есть друг у меня один... Ну, не у меня, а у Ивана есть. И этому другу кое-что ведомо. — Он еще понизил голос. Ягжаль наклонилась к самому блюдцу. — Мы все сидим, кумекаем, ждем, пока Микки с Хеллион соседей не скушают и за нас не примутся, да еще Кощей воду баламутит. А этот Иванов друг... Он про ключи... — Волк осекся и захлопнул пасть лапой.

— Какие ключи? — переспросила Ягжаль.

— Тссс! А то у меня неприятности будут. Ты с Иваном потолкуй. Обязательно потолкуй, времени мало у нас. Да не через яблочко, опасно это. Друг тот не в Тридевятом живет. Он, как гонения начались, в королевства уехал. И ни с кем не встречается.

— Иван-то сам где?

— А где ему быть? В Лукоморье живет. Там же, где и раньше. Писаря нанял, книжку ему надиктовывает. Да только кто ту книжку читать будет? Горох ее анафеме предаст, как только узнает.

— Не через яблочко... — повторила Ягжаль. — Голуби к нам не летают. Это что же, мне в столицу ехать?

— Ах, черт, тебя же ищут... Я и забыл.

— А если я пойду? — предложил Баюн. Два взгляда обратились на него.