Читаем Естественная история Рая онлайн бесплатно

Для тех, кто его знал и любил, Асгер Йорн был чистейшей живой ртутью. Таким же неуловимым. Художник до мозга костей, прославившийся в первую очередь как живописец, он был еще более ярок в жизни: «Общество обычно настроено против мужчин — авантюристов, мошенников, воров, спекулянтов... Я же, будучи художником и творцом, соединяю в себе их всех. Я — оскорбление закона». И, добавим, любого рода догмы.

«Естественная история Рая», написанная между 1963 и 1964 годом, стараниями Троельса Андерсена была издана по-датски вместе с другими текстами в составе сборника «Alfa og omega» (1980). Французскую версию, в результате так и не опубликованную, Йорн передал своему другу Ги Дебору, чтобы тот исправил неминуемые языковые огрехи. Сегодня мы публикуем ее по сохранившейся рукописи.

Эта сочная пародия, передернутая, на грани розыгрыша, сага, с ребяческой, на первый взгляд, жизнерадостностью переворачивает вверх дном то грандиозное надувательство, что породило пресловутые ценности долгое время водимого за нос общества. Всё это отдавало бы Льюисом Кэрроллом, Честертоном или Жарри, не будь это самый настоящий Йорн.

Один из основателей Ситуационистского интернационала, Асгер Йорн, утверждая свою автономию, в то же время выявляет неожиданную грань этого движения, более разнообразного и причудливого, чем кое-кому хотелось бы. «Идеи ситуационизма несомненно выйдут далеко за пределы сей небольшой, сколь бы необходимой ни была признана ее роль, организации как раз потому, что она всегда выступала за автономию всех и каждого», — напоминал он в 1970 году по случаю предполагавшегося переиздания своей книги «За форму». Бьемся об заклад, что комментарии не заставят себя ждать и на этот раз.

Довольно продолжительное время неотложные дела мешали мне удовлетворить давнее желание: уточнить свое отношение к мысли Сёрена Кьеркегора и философии экзистенциализма. Когда наконец выдалась свободная минута, я с удовольствием взялся за это, и вот что у меня получилось.

Франко-немецкий экзистенциализм всегда казался мне беспредельной глупостью, проистекающей из совершенно ошибочного истолкования кьеркегоровской мысли. Экзистенциализм — это философия, полагающая своим основателем Кьеркегора. Большей ошибки быть просто не может. Кьеркегор за всю свою жизнь не написал ни одной философской строки; совсем наоборот, всё его литературное наследие систематически и методически антифилософично. Оно отражает скандинавскую традицию антифилософского мышления, которую Кьеркегор всего лишь систематизировал в своего рода карикатуре на философский монолит. В конце жизни он с определенной гордостью вспоминал о наказе, который передал ему со смертного одра Поуль Мартин Мёллер¹: «Скажите малышу Сёрену Кьеркегору, чтобы он не брался, подобно мне, за всё сразу; пусть ограничивает себя». Этим советом он, должно быть и руководствовался, поскольку вспоминает именно его.

Еще лет восемь назад я в качестве антиметодического метода анонсировал в журнале Eristica² так называемую нейкософию³. Позже мы решили скомбинировать картезианский метод со скандинавским контрметодом, а также со всеми прочими возможными методологиями в некий синтез взаимодополняемости, который назвали ситуалогией. Эта работа находится еще в самом начале, поскольку вокруг уйма куца более насущных дел, нежели создание методов.

Со своей стороны, я попытался пройти дальше осознанно карикатурной стадии, на которой остановился Кьеркегор, чтобы установить подлинную автономию нейкософии.

И этого мне вполне хватило. Отказываясь признавать диалектическую противоположность философии и нейкософии, пытаясь совместить их друг с другом, мы лишь нейтрализуем и устраняем и нейкософию, и саму философию. Именно такое обнуленное место и представляет собой экзистенциализм. Он низводит мышление как таковое к безобидной шутке, к светскому времяпрепровождению. Каждый развлекается по-своему. Я развлекся тем, что упразднил это упразднение, и если меня спросят почему, я, к сожалению, смогу оправдать это лишь тем удовольствием, каковое доставила мне возможность немного ситуацировать «ситуацию».

Полный провал экзистенциализма проявляется в его полной неспособности сформулировать какую-либо этику; а поскольку этика представляет собой саму суть философии; отсюда вытекает общий крах философии, за исключением теоретического течения, названного определенными кругами ситуационизмом.

Мы пришли к выводу, что так называемая этика, она же осознанная мораль, — не что иное, как установление правил, необходимых для открытой игры вариаций в рамках определенного образа действия. И любой возможный образ действия в свою очередь предполагает собственные правила игры и собственную мораль. Вопрос удовольствия в подобной игре — это область эстетики. Контроль за истиной в параметрах игры — вотчина научного метода. Но все творческие игры — из-за по необходимости общего для них источника энергии — обладают некоей взаимосвязанностью в том, что касается развития игры. Если игра ничем не ограничена в наиболее простых областях, то в более сложных играх оказывается не на что играть. Именно так прикрывают некоторые игры, подчиняя поступление энергии в их область самой строгой рациональной экономии, чтобы высвободить энергию для других игр. Каждая культура обладает своей собственной системой рациональной экономии и ничем не ограниченных игр, и полагать, что можно выиграть сразу во всех таких играх, иначе говоря, смешивая их уровни важности, было бы ошибкой. Это кончится неразберихой и потерей энергии, утратой самой возможности игры. В такие моменты начинаются бессмысленные попытки экономизации и рационализации, приводящие к распаду, позволяющему запустить новый порядок. Как раз в таком кризисе мы в настоящий момент и находимся, а в США он как раз сейчас достиг более чем наглядной стадии. В подобных обстоятельствах, когда отсутствуют точные идеи, открывающие новые пути для игр, всегда проявляется тенденция к упрощению морали, отдающая предпочтение более элементарным играм. И пока всю программу не заполонят игры насилия, доминирует женская мораль, лежащая в основе самой примитивной жизненной игры человека, игры роста. Но эта игра остается возможной, лишь пока продолжают соблюдаться все ее старинные правила и даже когда никто не имеет права играть в какую-нибудь высшую игру, поскольку ей не соответствует мораль. Игроки тем самым, ведя свою игру, оказываются преступниками.

Поскольку всю сложную аппаратуру культурных игр изобрели мужчины и только они способны ее поддерживать, мужчин, сточки зрения женщин, характеризует роль ведущего игру, крупье; и тот, кто отказывается принять эту роль, обвиняется в преступной непринадлежности к человеческому роду. Обвиняют во всяческих низостях и того, кто ведет игру с целью овладения женщинами. Крапленые колоды. Он мухлюет. Угнетает, благодаря правилам, которые он якобы навязал игре. Так не наделена ли женщина моральным правом отклонять все правила и в то же время правом использовать все средства? Игра для нее всякий раз насильственна, но она все равно в нее пускается, и вина за катастрофу ложится на крупье. Он должен показать себя настоящим мужчиной и не покидать командный пост. Она, не желая ломать этот механизм, беззаботно выкачивает из него энергию. Она пытается настрополить мужчину так, чтобы всё оставалось на своем месте; чтобы можно было продолжать сеять смуту: с одной стороны, оскорблениями, с другой — параллельным требованием отказа от насилия.

В этой ситуации мужчина должен решиться и уточнить, что́ он такое в качестве человека, что́ делает его мужчиной. Предлагается богатый выбор. Он может брутально поддерживать установленный порядок. Он может дать себя приручить в качестве дамского угодника или проводника в дамки. У него есть возможность играть по маленькой в одиночку, без разбора, дожидаясь потопа. Он может предпочесть выйти из игры, чтобы замкнуться в самом себе. Но все эти возможности — возможности поражения.

Только изучив одновременно с правилами игры и их антитезу, антиправила, можно выйти из общей ситуации смешения и смуты, в которой мы сегодня находимся, создав метод осознанного и полного смешения. Но не именно ли в эту игру и играют в действительности дамы? Не означает ли это усугубить феминизацию ситуации? Нет. Таково единственно возможное решение. Не нужно больше останавливаться на ошибочных понятиях, которые норовят выдать за основополагающее определение, что́ именно называется мужчиной или женщиной. Не нужно забывать, что контригра также является игрой со своими правилами и своей моралью. И, единожды уточненные, они вступают в отношения с известными играми, Даже в созидании смешения присутствует разграничение между созданным по неспособности и созданным нарочно, благодаря специальной способности.

Я знаю, что свойственный северным народам дух публичной исповеди многих раздражает, а для некоторых и вовсе мучителен. Но пусть меня простят: я должен признаться, что люблю женщин. Они наделены для меня непреодолимой притягательностью, мне трудно обходиться без них, не мучая себя. Я с восхищением смотрю, как священники, и не они одни, обходятся без удовольствия быть рядом с женщиной. Для меня их стоицизм просто оскорбителен. Я отлично знаю, что, как и многие другие, я тот еще фрукт, что я закомплексован до зубов. У меня, не иначе, Эдип и всё прочее, как у других бывают мозоли или там рак; а может, я страдаю какой-то еще не установленной болезнью. В любом случае, нет никакого смысла делать достоянием общественности мои личные расстройства, если они не соотносятся с проблемам, которые могут встать перед другими. Но у меня такое впечатление, что я то тут, то там встречаю людей, мыкающихся с теми же самыми тр^. волнениями. Именно по этой причине те* перь, не вполне обделенный годами и опытом, я решился объяснить, как вижу вещи, Очевидно, что какой-нибудь Дон Жуан или Казанова внесли бы в то, что я рассказываю, больше блеска. И я был бы окружен восхищением и мог бы в определенной степени гордиться пережитыми приключениями и душераздирающи ми страстями, со всей их параферналией. Но мне совершенно чужда подобная гордость. Я не завоеватель и очень далек от этого.

Я люблю объективность, справедливость, свободу и, как уже признался выше, плотские удовольствия. Но всё это никак не согласуется друг с другом. Мне захотелось понять, почему же всякий раз я терплю неудачу. Вместо того чтобы счесть себя неудачником, я решил разобраться, не являемся ли, часом, неудачниками мы все, не ведет ли фатальным образом сама система нашего мышления и способ, которым нас учат объяснять и связывать наши действия, всех нас, вне зависимости от обстоятельств, к ситуации, когда ты вынужден признать, что где-то тут замешана неудача. Можно это отрицать — кроме как по отношению к самому себе. Это называется стоицизмом. Можно воображать, что нигде не прокололся. Это называется неведением. Можно в конце концов объяснить, что если что-то и обернулось неудачей, то виноваты в этом другие. Это называется быть непризнанным. То ли так, то ли этак, всё в целом представляется мне куцым одеялом: наружу торчат либо ноги, либо руки. Это и называется реальностью. Пристраиваешься, устраиваешься. Я не против, но сначала хотелось бы знать, каким боком и куда укладываешься. Четко организованный ум, каковым я всегда мечтал располагать, подсказывает, что начинать всегда следует с начала. Интересно, сколько раз я на это уже покушался? Но на сей раз всё серьезно. Я начинаю с исходного пункта всей истории и продвигаюсь со знанием дела, при полной поддержке и гарантиях наблюдаемых фактов. Я нарисую научную историю райских отношений между мужчиной и женщиной. Извольте.

Не вызывает сомнений, что ни мужчины, ни женщины не удовлетворены сегодня друг другом. Вопрос в том, объясняется ли это каким-то изначальным проклятием, обрекающим их мучить друг друга, или же разобщающие их конфликты лишь отражают переходный момент человеческой истории.

Итак, вернемся к самому началу. В самом начале имелся Рай, где в одиночку обретался мужчина. У этого Рая был только один недостаток, присущий и всем раям — земным, небесным, подземным: Адам умирал от скуки. Он плакался Господу Богу, и в один прекрасный день, пока он кемарил, тот изъял у него сверхкомплектную кость и изготовил из нее женщину для его удовольствия, развлечения и компании. Но радость длилась не долго. Пошли разборки между Евой и змеем, который вынудил Адама и Еву познать разницу между добром и злом, и Адам заметил, что Ева отнюдь не так очаровательна, как ему показалось с первого взгляда. Он попросил ее чуть приодеться, приличия ради, на что она возразила, что это, напротив, ему следовало бы скрыть уродство своего срама. Разразилась перебранка. Адам научился непослушанию, а это в любом из раев категорически запрещено. Его вышвырнули наружу. Всё это, очевидно, случилось по вине Евы — паразита, созданного из никчемной части Адама.