Читаем Ефрейтор Сизов и его товарищи онлайн бесплатно

Родился Виктор Наседкин в 1925 году в городе Спас-Клепики Рязанской области.

Впервые с родным и прекрасным мещерским краем Виктора Наседкина разлучила война. После ее окончания он вернулся туда, жил и работал там до последних дней. Но постоянно, на протяжении своего творческого пути, он помнил и писал о суровых военных годах. В этом можно убедиться, прочитав рассказы Виктора Алексеевича, где говорится о нелегкой любви фронтовика, о неистребимой доброте прошедшего войну советского человека, и повесть о схватках советских пограничников с бандеровцами.

Интересны эти произведения и тем, что в них прослеживаются черты биографии автора.

Было это в Германии, в один из июньских дней 1945 года. Мы с Петром Добряковым возвращались из служебной командировки. На узловой станции пересели в другой поезд. До отхода его оставалось часа полтора, и Петр предложил:

— Давай в город сходим. Посмотрим, как немцы живут.

Мне никуда идти не хотелось, да и город этот я уже видел: был тут в апреле. И Петр видел. Но он всегда любознательнее меня: так и тянет парня к новым ощущениям. Я же решил подремать.

— Раз ночью плохо спал — подремли. И место покарауль, — сказал Добряков и махнул пилоткой. На выгоревшей гимнастерке звякнули боевые награды.

Теперь ни души. Я с удовольствием растянулся на жестком сиденье, надвинул на глаза пилотку, чтобы не мешал свет. Полежал минуту-другую, но, к удивлению, сон не шел. Огорчился даже и сел к окну.

Тоскливо одному в чужой стране. Захотелось, как обычно бывает в пути, когда время ползет по-черепашьи, с кем-нибудь поговорить. О чем угодно, лишь бы не скучать. Хороши дорожные встречи — ни к чему не обязывают, ничего не требуют, а душе вроде легче после исповеди… Но поговорить было не с кем.

Я уже начал было злиться на себя за то, что не пошел с Добряковым. Злость эта усиливалась еще и оттого, что за вагонным окном пошел дождь. И вокзал, и люди стали серыми. Я с досадой поглядывал на медленно прохаживающихся по перрону немцев. Метрах в двадцати стояли две девушки в кокетливых шляпках. Одна из них — низенькая, худенькая, белобрысая, с ярко накрашенными губами — беспрестанно смеялась. Она так широко открывала рот с ровными рядами белоснежных зубов, что мне невольно подумалось: проглотит она наш солдатский вагон вместе со мной — единственным пассажиром. Другая — высокая, черноволосая, но не менее худая — все время прыскала, едва раздвигая губы, словно они были стянуты тягучей резинкой. «Да у тебя, голубушка, по всей вероятности, зубы с изъяном», — подумал я.

Потом к девчатам подошли парни в пестрых пиджаках и коротких, как трубы, кожаных штанах. Один из них — длинноногий, синеглазый блондин, другой — приземистый, с черной копной подстриженных «под польку» волос. Теперь уже смеялись четверо. Блондинка перестаралась: всплескивая руками, она выронила носовой платок. Брюнетик, стоявший рядом, проворно наклонился, поднял платок и учтиво подал его большеротой хохотушке. Она в знак благодарности сделала реверанс и многозначительно улыбнулась. Молодой человек ответил ей не менее обворожительной улыбкой. По-видимому, и сам он был доволен этим джентльменским жестом.

Меня не удивило, что молодые немцы непринужденно вели себя на перроне, хотя здесь было немало русских солдат. «Они наверняка привыкли к нам, — решил я. — Чуть больше месяца прошло, как кончилась война, а пугало Геббельса не действует больше».

Правда, беззаботная компания мне скоро надоела. Я отвернулся от окна, все еще надеясь, что вот-вот вернется Петр Добряков или кто-нибудь из наших военнослужащих и сядет в вагон. Но никто не приходил.

«Петька, черт, где ты бродишь, бросил меня, можно сказать, единственного друга, с которым прошел многие сотни километров, и в ус не дуешь», — думал я.

Я искренне любил этого неунывающего смоленского парня. Лишь однажды горе чуть не сломило его. Это было в сентябре 1943 года. Наше подразделение отвоевало село, где родился Добряков. Он не нашел ни своей избы, ни матери. Односельчане, уцелевшие после ухода фашистов, рассказали, как умирала его больная мать. Гитлеровцы, ночевавшие в доме Добряковых, выбросили ее на снег: им не понравилось, что она кашляла и стонала. Остальное доделал холод…

Больше месяца Петр не мог придти в себя. Он дрался неистово, самоотверженно, и пуля только раз задела его, на всю жизнь оставив глубокий шрам на щеке.

Впрочем, о том, как воевал Петр, говорят награды. Медаль «За боевые заслуги», потом — «За отвагу», а у границ Германии ему вручили орден Славы третьей степени.

Трудно сказать, что заставило меня снова глянуть в окно вагона. Я увидел пожилого немца с желтой повязкой на рукаве, на которой удручающе, словно пустые глазницы, выделялись три черных пятна. Такие повязки носили в Германии слепые или люди с никудышным зрением. Судя по шарманке, стоящей на низенькой тележке, старик был уличным музыкантом. Здесь таких музыкантов, зарабатывающих пфенниги однообразными и тоскливыми мелодиями, было немало. Почти у каждого вокзала, на перекрестках многолюдных улиц они крутили шарманки, и длинные скрипучие звуки наводили на всех тоску. Лишь редкие прохожие награждали усердных музыкантов мелкими, давно обесцененными монетами.

Старик, напряженно щурясь, растерянно стоял в толпе. Ему нужно было, как я понял, спуститься вниз по лестнице и выйти в город. Дрожащими натруженными руками он пытался приподнять шарманку, но силы изменяли ему. Выдохшись, он бросил это занятие и одиноко стоял среди прохожих, надеясь, что кто-нибудь сжалится, поможет. Но… всем было не до него. Прошла мимо и та беззаботно хохотавшая компания. Никто даже не взглянул на слепого человека.

Помощь явилась неожиданно. Петр Добряков, возвращавшийся из города, видимо, несколько минут, как и я, смотрел на слепого. Потом молча подошел к нему, что-то попытался объяснить на пальцах. Старик ничего не видел, значит, ничего не понял. Тогда Петр снял с тележки шарманку и спустился с нею по лестнице. Он делал обычное доброе дело. Но воспринято это было теми, кто видел происходящее, не совсем обычно. Люди застыли в удивлении. Советский солдат, которого здесь еще не так давно боялись пуще огня, который по их понятию должен был принести им по меньшей мере сибирскую ссылку, первым пришел сейчас на помощь слабому, их соотечественнику, и не случайно слышалось со стороны: «Гут», «Прима». И никто из немцев, произносивших эти слова, не знал, что мать этого молодого, рано поседевшего русского солдата, погибла на далекой Смоленщине морозной ночью 1943 года по вине фашистов. Мне хотелось закричать им об этом, но я сумел сдержаться.

Говорят, беда в одиночку не ходит. Счастье тоже. Если уж повезло человеку, то надолго. И наоборот…

С последнего дня войны ефрейтор Федор Червонцев не по земле ходил — словно на крыльях летал: веселый, беззаботный, одаряя встречных и поперечных сиянием голубых глаз и белозубой улыбкой. Радовался: до Потсдама дошел, в Берлине побывал — жив остался. А вражеские пули и осколки не раз щупали его, понаделали на теле рубцов, но руки-ноги уцелели, голова в порядке. Как же не радоваться? И на гимнастерке над левым, кармашком позвякивали серебром орден Славы третьей степени, медаль «За отвагу», а над правым — горел гвардейский значок. Не стыдно в таком виде домой вернуться.

Спустя два месяца после победных майских дней получил он письмо от дружка-земляка. Сообщал тот, что отыскалась его, Федора, любимая — Наташа. Оказывается, в армии она была, помогала общую победу ковать. Демобилизовалась перед самым концом войны. Сейчас живет в Москве. И адрес, со временем позабытый, приписал в конце письма.

Правда, в письме не все медом было — и горькая пилюля обнаружилась: мать у Федора хворает, очень хочет увидеть сына. Но эти не ко времени горестные слова не погасили сияния глаз. Федор понимал: мать совсем еще не старая — пятьдесят только, — поболеет и поправится. Разве можно умереть после победы, не увидев сына любимого?

А увидит она его скоро — отпуск Федору подписали. Краткосрочный, на десять суток. Домой, к родным. Конечно, тут была не столько Федора заслуга, сколько замполита роты — старшего лейтенанта Купцова. Это он, увидав в глазах солдата затаенную грусть и прочитав письмо, сказал:

— Если мать больна, пусть справку вышлют, заверенную врачом. Говоришь, два с половиной года не был дома?

— Точно. Два с лишком, — преданно глядя в глаза офицера, подтвердил Червонцев. — Как в январе сорок третьего ушел, так и не бывал.

— Пусть справку вышлют, — еще раз напомнил старший лейтенант. — А мы подумаем, что дальше делать.

Справку прислали без задержки. Болезнь матери была невыдуманной. И замполит, пришпилив справку к рапорту ефрейтора Червонцева, послал документы с резолюцией командира роты дальше, в батальон.

Сразу же после победы начальство было доброе и не скупилось на отпуск, тем более, если он обоснован, а солдат достоин. Естественно, резолюция была положительная: назавтра ефрейтор Червонцев обязан отбыть в отпуск.

Завтра. А вечером он вдруг загрустил: как встретит его Наташа? Ведь она служила не в тылу, а среди истового брата-фронтовика, у которого четкой была поговорка: «Война все спишет!». И, бывало, списывала…

Сомнениями своими ефрейтор поделился с замполитом.

— Выбрось ты, Червонцев, блажь из головы. Черт-те чего городишь. Сказала же, что любит тебя одного — значит, так и есть.

— Может, и любит. Куда теперь ей деваться-то? Но ведь в армии была, солдаты вокруг, мужичье одно…

— Коль любила — не забыла, — не сдавался замполит, поморщившись от слова «мужичье».

Червонцев умолк, пытаясь понять: по долгу своей службы говорит так замполит, боевой дух у солдата поднимает или от чистого сердца?

— Ты что: раздумал ехать? — решительно спросил старший лейтенант.

— Нет.

— Так что ж кисель разводишь? Кстати, к ней и матери едешь — подарки какие припас?

— Подарки? — изумился ефрейтор. — Откуда они у солдата? — И тут же пошутил невесело: — Разве я, живой, не самый лучший подарок для них?

Все же замполит предложил Червонцеву:

— Пока магазин не закрыт, пойдем купим что-нибудь.

— У меня и денег-то нет.

— Пойдем, поглядим, может, и выберем твоим женщинам подарки.

Офицерам предоставлялась возможность покупать по талонам в определенных магазинах кое-какие вещи.

— Наташа твоя какой размер носит? — спросил он.

— А кто ее знает, — засмеялся ефрейтор.

Офицер поморщился. Но тут же подумал: «А ведь прав ефрейтор: ему же семнадцать было, когда воевать уходил. В таком возрасте о женских туалетах не думают».

— Ростом она как? Да ты на эту немку-продавщицу взгляни и сравни!

— Пожалуй, такая же, — колебался Червонцев. — И, подойдя к продавщице поближе, уверенно сказал: — Не выше и не ниже тогда была.

— А не полнее?

— Нет, как будто. Точно такая. Только лучше и красивее.

— Это-то понятно, — согласился офицер и подозвал улыбающуюся продавщицу.

— Вы какой размер носите? — спросил на ломаном немецком.

Миниатюрная и любезная продавщица говорила охотно, стараясь угодить военным.

— Так, значит, — солидно сказал старший лейтенант. — Покажите нам кружевной гарнитур. Розовый или сиреневый, как ты думаешь? — спросил у солдата.

Червонцев заколебался.

— Лучше, пожалуй, розовый.

— Розовый, значит. И вязаную кофточку вот эту, и юбочку такого же цвета заверните. Так, что ли, ефрейтор?

— Так-то так, только денег, говорю, у меня нет.

— Знаю, — отрубил замполит. И, обращаясь к продавщице, сказал: — Отдельно заверните вот этот платок.

Ефрейтор взглянул на яркий, в полприлавка, платок и обомлел:

— Да что вы, товарищ старший лейтенант. Чем расплачиваться буду?

— Службой хорошей, солдат. Службой…

Вечером, когда по воинскому распорядку значились часы самоподготовки, в Ленинской комнате, просторной и светлой, где на самом броском месте красовался портрет генералиссимуса Сталина, собралось полроты. Одни играли в шашки почему-то в поддавки и на щелчки по носу, другие — в домино. Но больше всего солдат столпилось у трех метрового бильярда с зеленым сукном: резались «в американку», на вылет. Старший лейтенант, выставив до этого всех соперников, столкнулся с сержантом Крутовым. На каком положении находился Крутов в роте — трудно сказать: отделением не командовал, но и на охрану постов его не ставили. Червонцев тоже возле стола был — за игрой следил, переживал за замполита.

— Едешь, значит? — загнав шар в лузу, наигранно спросил сержант Червонцева. — Счастливчик. Так, говоришь, твоя деваха тоже на фронте была? Стало быть, опытная. Ты там тоже не теряйся. Докажи, что мужик… — захохотал, явно довольный собой.

Крутов слыл ротным донжуаном. Солдаты, окружившие стол и слушавшие его сальные шуточки, громко смеялись. Червонцев нервно вздрогнул, к щекам прилила кровь. Не смеялся и старший лейтенант. Он испытующе посмотрел на ефрейтора, заметил краску смущения на его лице и, намеливая кий, сказал как можно спокойнее:

— Ты не слушай его, ефрейтор. Крутов — болтун известный. Ты же знаешь, сколько в армии хороших девчонок: и скромных, и честных. Помню одну связистку. Ее тоже как твою, Червонцев, Наташей звали. Позарился однажды на нее майор, комбат. Так она ему такую пощечину отвесила, что даже командир дивизии услышал. И не стало того майора в полку… Так вот, сержант, не надо всех мерить на свой аршин, — и замполит, кончив мелить тонкий конец кия, почти не целясь, послал шар в лузу. Потом еще один.

…Федор Червонцев, уложив в чемодан вещи, в том числе и те, что купил щедрый старший лейтенант, сразу же лег спать, не дождавшись отбоя. Никто его не осудил, знали: поезд уходит рано утром. Ефрейтор старался заставить себя как можно быстрее уснуть, но сон упорно не шел. Ворочался с боку на бок, считал мысленно чуть ли не до тысячи — не помогало. Разное лезло в голову. Почему-то назойливо маячил перед глазами угристый и носатый сержант. Федор даже вспотел от мысли, что такой человек, как Крутов, похожий или не похожий на этого разудалого сержанта, мог обнимать его Наташу. Наташу, которая клялась ему в верности.

До тошноты плохо стало ефрейтору Червонцеву. Так до утра и не уснул. Дневальный, пришедший на рассвете, удивился, увидев его готовым в дорогу. Не менее удивился и сам ефрейтор, в столь ранний час чуть не столкнувшийся в двери со старшим лейтенантом.

— Почему, спрашиваешь, и я так рано поднялся? — говорил на пути к вокзалу замполит. — В гражданке отосплюсь.

— Разве вы?..