Читаем Солдат Яшка, красная рубашка, синие ластовицы онлайн бесплатно

Настоящий рассказ относится ко времени прошлого столетия и носит на себе характер легендарный, тем не менее представляет некоторый интерес для читателей вообще, и солдат — в особенности, охарактеризовывая удаль и отвагу чудо-богатырей старого, доброго времени.

Прозвище — красная рубашка, синие ластовицы — Яшка получил от своих товарищей с того времени, как поступил в полк новобранцем, исключительно потому, что имел такую рубаху, и назван так в отличие от другого какого-либо Яшки. Такого рода прозвища были в старину в моде, даже и самые фамилии давали произвольно.

Прежде, чем говорить о Яшке, красной рубашке, синие ластовицы, о его солдатской жизни, мы должны начать наше повествование с самых юных дней Яшки.

Родился он в деревне от бедных родителей и на шестом году осиротел. Отец и мать его умерли в течение одной недели. Добрые соседи похоронили усопших и взяли Яшку к себе, а между тем дали знать о случившемся богатому дяде Яшки, который жил в ближайшем уездном городе и торговал очень удачно. Фома Семенович, так звали дядю Яшки, имел кругленький капиталец, был в почете у своих сограждан. Семейство его состояло из жены и пятерых детей, из коих старшему было всего десять лет. Эти дети родились от второй жены, а от первой их не было. Строг, скупенек и довольно горд был Фома Семенович, и держал свою семью, как говорится, в решпекте.

Яшка из бедной хижины, где подчас не было вдосталь и хлебушка, попал в богатый дом дяди и на первых порах посматривал на все и на всех исподлобья. Забьется, бывало, в какой-нибудь угол, откуда его можно было с трудом вытащит, а с детьми дяди он совсем не имел никакого общения. Тетка его, Марфа Степановна, была женщина ласковая и чувствительная. Принимая во внимание сиротство своего племянника Яшки, она распространяла на него ласки, как добрая мать, но приручить этого маленького зверька никак не могла. Одели Яшку чистенько, наравне с родными детьми.

Прошло не более двух недель, как Яшка огляделся и вошел, как говорится, в свою колею, то-есть, стал изрядно пошаливать и обижать не только своих двоюродных братьев и сестер, но и соседних ребят. От его проделок постоянно слышались визг, крик и плач. Конечно доставалось порядком и самому проказнику, но ему и горюшка мало. Увертлив был, бестия, никогда ни в чем не сознавался и всю свою вину сваливал на других. Его шалости обнаруживались лишь тогда, когда он бывал пойман на месте преступления. Такой беспокойный характер Яшки охладил любовь к нему Марфы Степановны и озлобил против него дядю, который, скрепя сердце, держал его у себя лишь потому, чтобы не сказали в городе, что он не призрел родного племянника. Постоянные жалобы родных детей и соседей на проказы Яшки, поставили Фому Семеновича в необходимость от времени до времени подвергать племянничка довольно суровым наказаниям, которые мальчик переносил без слез и крика.

— Что это за дерево? — дивился Фома Семенович, разговаривая со своею супругою. — У него, кажись, и молотком не вышибишь ни одной слезинки. Ему все, как с гуся вода. Не придумаю, что с ним и делать.

— Погоди, батюшка, Фома Семенович. Мал еще, а потому и глуп, — знамо ребенок. Погоди его наказывать, а то и совсем отобьется от рук. Может статься, на него воздействует доброе, ласковое слово… Подрастет и поумнеет.

— Жди ты этого, а он тем временем и наших ребят перепортит. Примеры, матушка, вещь заразительная.

— Ну, авось, Бог милостив! А ты не беспокойся, соколик мой, уж я сама присмотрю за ребятами и Яшке не буду давать повадки.

— Нет, нужно от него как-нибудь ослобониться!

— Погоди, Фома Семеныч, грешно будет забросить сироту. Уж если мы, родные, бросим его без всякого внимания, то что же чужие сделают для его.

Почешет, бывало, Фома Семенович затылок, махнет рукой и выйдет раздосадованный из горницы.

Время шло, а шалости Яшки все росли и становились крупнее. Невмоготу стало дяде и тетке, и Фома Семенович порешил посоветоваться со священником своего прихода. Сказано — сделано. Пошел он вечерком к батюшке, который приветливо принял его. После обычных вступительных разговоров, Фома Семенович, поглаживая свою бородку, сказал:

— Я, батюшка, пришел посоветоваться с вами. Дело такого рода, что взять на свой страх боязно, и с кем же мне посоветоваться, как не с вами, моим духовным отцом.

— Говорите, Фома Семенович, и я считаю себя обязанным ответить вам по моему крайнему разумению.

— Изволите ли видеть, я взял к себе сироту-племянника из деревни…

— Слыхал, Фома Семенович, слыхал.

— Полтора года живет он у меня. Мальчуган он ничего себе и, пожалуй, не глупый, но невозможный шалун, всем в доме так насолил, что не знаю, куда с ним деваться. Бросить его на произвол судьбы, как будто бы и грешно против Бога и совестно против людей, потому что у него родни, кроме меня, никого нет.

— Конечно, бросить неудобно, Фома Семенович, — отвечал батюшка, призадумавшись.

— Но что с ним делать?

— Попробуйте отдать его в школу, поневольтесь деньжонками, чтобы за ним был строгий надзор, там его, глядишь, вышколят.

— Денег я не пожалею, лишь бы толк был. Разве так отдать, чтобы он там и жил?

— Самое лучшее. А то небось и для ваших ребят пример он дурной…

— В том-то и сила, хотя, благодарение Богу, я не замечаю, чтобы они перенимали от него всякие шалости.

— Так и поступите, Фома Семенович. Учителям не привыкать-стать возиться с ребятами. Я там законоучителем, и с своей стороны буду содействовать его исправлению.

— Всепокорнейше благодарю вас, батюшка. Завтра же отправлю мальчугана сам и прикажу не жалеть розог.

— Шибко наказывать — тоже мера крутая и не ко всякому применима, может совсем отбиться от рук; а нужно воздействовать на ум и сердце, это будет прочнее.

— Вам лучше знать, батюшка. Стало-быть, я отдам, и пусть делают как лучше.

Фома Семенович приподнялся с места, чтобы откланяться батюшке, а том ему говорит:

— Куда же вы, Фома Семенович? А я полагал предложить вам стаканчик чайку, небось самовар вскипел.

— Недосуг, батюшка. Знаете, у нас дело живое, везде нужен свой глаз, а на чужих людей полагаться невозможно. Другим разом я ваш покорнейший слуга.

— Дело прежде всего, не смею задерживать. А уж насчет племянника так и поступите, я тоже помогу, как смогу.

Пришел Фома Семенович домой и позвал Яшку, которого с трудом могли найти где-то на улице. Мальчуган, предполагая, что его позвали ради наказания, так как в этот день он изрядно набедокурил, вошел несмелыми шагами в горницу, употребляя над собою усилия, чтобы казаться спокойным.

— Где ты был? — спрашивает его Фома Семенович.

— На огороде, — смело отвечает Яшка.

— Что ты там делал?

— Смотрел, как роют картошку.

Едва он успел выговорить, как вошла Марфа Степановна и говорит:

— Сейчас приходили от Бабиных жаловаться на этого пострела: вишь ты, запустил камнем в их окно; камень-то упал на чайную посуду и перебил ее на два рубля.

— Это не я, тетенька, это швырнул Ванька Колесников и убежал, а я только стоял неподалеку, — не смущаясь утверждал Яшка.

— Не лги! Это дело твоих рук! A за час приходила Романиха и жаловалась, что он отвязал теленка, что пасся на лужку и он убежал в стадо.

Фома Семенович сидел и мотал головою, выслушивая обвинения, возводимые на Яшку, и кем же? Его защитницею, кроткою, доброю женщиною. Мог ли он сомневаться в действительности проказ племянника? Однако ж, на этот раз Фома Семенович воздержался от наказания, и сделав над собою усилие, сказал:

— Вот что, Яков: завтра я сведу тебя в школу. Если захочешь учиться, то выйдешь в люди, а не захочешь, то я отправлю тебя в деревню, и знать тебя не хочу и ты не знай, что я твой есть дядя.

Яшка стоял молча, но по лицу его не было заметно, чтобы он был огорчен или струсил.

— Что ж ты молчишь? Говори, будешь учиться? — спросил Фома Семенович.

— Буду, дяденька, — отвечал Яшка, глядя на дядю исподлобья.

— Ну, ступай, я тебе прощаю сегодняшние твои проказы, а уж если еще что-нибудь набедокуришь, то не прогневайся.

Яшка убежал, а Фома Семенович, оставшись с женою, сказал:

— Батюшка присоветовал отдать Яшку в школу и говорит, что с ним нужно обращаться кротко и смирно, а то, вишь, от рук отобьется.

— Уж если батюшка так советует, так и поступить следует.

На другой день Фома Семенович сдал Яшку в школу. Но тут он нисколько не переменился к лучшему, и по-прежнему продолжал свои шалости, а учиться грамоте и не думал. Не мало терпел он от учителей своих, но все это было как с гуся вода. Добился он до того, что его оставили в школе для одного только счета, да потому еще, что Фома Семенович аккуратно платил за него деньги.

Все, бывало, сидят в школе, учат уроки, одному только Яшке нечего делать, вот он и станет, ради скуки, мешать своим товарищам: в кого издали жеваной бумагой бросает, кого колотит линейкой по голове и до тех пор пристанет, пока товарищ пожалуется на него учителю. Но в большинстве случаев он не допускал до этого, упросив обиженного им товарища и наобещав ему, чуть не золотые горы. Когда мировая состоится, он накидывается на другого ученика, видоизменяя свои проказы — то переставляет чернильницу и песочницу незаметным образом и рад, когда товарищ обмакнет перо в песок или прольет чернила на тетрадь.

Во время перемены, когда учеников выпустят погулять, Яшка потешится вволю, никого не пропустит без того, чтобы не ущипнуть или не дать толчка; все это смастерит так ловко, исподтишка, что не всякий ученик подумает на него и в отомщение бьет другого, ни в чем не повинного. Иль пристанет Яшка к мальчику, который помоложе и начнет приставать:

— Давай играть в кубарики.

— Да где же нам взять кубарь? — спрашивает мальчик.

— Экой ты чудак! — говорит Яшка. — Мы и без кубаря поиграем, хочешь?

— Пожалуй, но как же это без кубаря?

— Очень просто. Я стану хлестать тебя кнутиком, а ты вертись да вой.

Мальчик не совсем еще поймет, а у Яшки и кнутик уже готов.

— Ну, как же? — спрашивает мальчуган нерешительно.

— Экой ты глупый! Обернись-ка раз.

Мальчик обертывается, а Яшка и начнет гукать и хлестать по плечам. Тот, действительно, завоет, но не изображая кубаря, а от боли. Сбегутся ученики и станут спрашивать:

— Что тут у вас?

Мальчик, изображавший кубарь, ревет, а Яшка объясняет:

— Согласились мы играть в кубари: на его долю выпало быть кубарем, а на мою погонщиком. Стал я гонять его, сначала он исправно гукал по кубариному, а потом вдруг стал плакать. Спросите его сами, отчего он ревет!

Ребятишки смеются, рукоплещут и дразнят мальчика, что попал в такую ловушку. Обиженному становится стыдно за самого себя, и он не решается жаловаться на Яшку.

Кончился срок ученья. Фоме Семеновичу послано было письмо от училищного начальства, в котором он уведомлялся, что Яшка кончил курс и что ему в школе оставаться незачем.

Отправился Фома Семенович за своим племянником и видит, что Яшка выглядит здоровым малым. Поблагодарил он кого следует, хотя и Бог весть за что, и отправился домой. Идет Яшка святошей, а Фома Семенович, нет, нет взглянет на него и думает себе: «Угомонили малого, можно будет его пристроить к лавке».

Пришли домой. Яшка развязно здоровается с двоюродными братьями, а те сторонятся от него, потому что, во-первых, по своему смирению не подходили к Яшке, а, во-вторых, потому, что еще не забыли его проказ. Не по душе были Яшке эти скромники, и стал он, при всяком удобном случае, забавляться над ними, сваливая все свои проказы на их же головы.

Отправился он как-то раз с двоюродным братом на сенник спать. Легли и стали разговаривать о том, о сем. Яшка вдруг и спрашивает:

— Что Матвей, плотно поужинал?

— Благодарение Богу, я сыт, — отвечал двоюродный Яшкин брат Матвей.

— А что тебе больше всего за ужином понравилось?

— Все было вкусно.

— Небось сметана больше всего понравилась?

— Сметана бесспорно хороша, я ел ее с удовольствием.

— Так, что ты совсем сыт?

— Совсем сыт.

— И ничего больше не стал бы есть если тебе предложили?

— Нет.

— Ну, а если тебе приснится во сне сметана, станешь есть?

— Как же это я стану есть во сне? Мне только будет казаться, что я ем, а на самом деле тут никакой сметаны не будет.

— Ну этого не говори. Раз, когда я был в школе, мне приснилось, что я стащил у товарища кусок пирога с говядиной и так-то сладко я сел его. Что же ты думаешь? Просыпаюсь я, глядь, а около меня валяются крошки от пирога.

— Мудрено что-то, Яша!

— Мудреного тут ничего нет. Я тебе рассказываю так, как оно было на самом деле.

— Не понимаю.

— Говорю тебе, что так и советую, если приснится тебе во сне сметана, смотри не ешь, а то впросонках попадешь мимо рта и замажешься.

Выслушав сказ Яшки без дальнейших возражений, Матвей повернулся на другой бок и крепко уснул, и Яшка последовал его примеру.

Но лишь стало рассветать, Яшка сошел тихо с сенника, пробрался на погребницу, где стояла сметана, в горшках разных величин, взяв из них наименьший, понес под полою на сенник, присел в темный угол и стал уплетать из горшка сметану, с заранее принесенной краюхой хлеба, которую захватил с вечера. Не больше, как через 5 минут в горшке осталось сметаны с ложечку и то на стенках горшка. Чтобы свалить свою вину на Матвея, Яшка пополз без шума к месту, где спал Матвей, прилег у него в головах и стал мазать лицо и рубаху Матвея остатками сметаны. Все это было сделано так ловко, что Матвей не пошевельнулся.

На дворе послышались голоса работников, принимавшихся уже за дело. Яшка сошел с сенника, как ни в чем не бывало и присоединился к работникам, усердно помогая им, причем занимал их своими шуточками и прибауточками.

Проснулась и семья Фомы Семеновича. Марфа Степановна стала распоряжаться приготовлением завтрака и пошла на погребницу, чтобы захватить там, между прочим, и сметану. Заметив, что одного горшка нет, который именно и был намечен для завтрака, она на первых порах не знала, что и подумать.

— Если б это было делом крысе, то остался бы целым по крайней мере горшок, — рассуждала Марфа Степановна.

Подумав немного, она решила, что это дело рук Яшки. Вышла она и хотела позвать проказника, но он уже успел улизнуть. В это время попался ей на глаза сошедший с сенника Матвей, с испачканным лицом и одеждой.

— Так и есть, — воскликнула мать. — Это ты, негодный, спозаранку позавтракал сметаною. Вот погоди, я отцу скажу. Это ты у Яшки выучился, должно быть? Смотри, пожалуй, и рыло и одежда вся в сметане. Улика на лицо.

— Про кого вы говорите, маменька? — с недоумением, вытаращив во всю ширь глаза, спрашивает Матвей.

— Вишь ты, еще спрашивает! Да ты погляди на себя, беспутный!

Стал Матвей припоминать, что ему говорил вчера вечером Яшка и рассказал матери, прибавив:

— Сметаны я во сне не только не ел, но и не видел.

Не поверила Марфа Степановна выдумке сына и рассказала мужу, который сразу решил, что это Яшкины шутки и сказал:

— Вот пострел! Что будешь с ним делать? И школа ничего ему не помогла… Напрасно платил я деньги. Попробую отправить его в лавку, что еще из этого выйдет.