Читаем Анестезия. Сборник рассказов онлайн бесплатно

Ну, в общем они нормально жили, как и полагалось молодым супружеским парам в годы, когда СССР уже кончался, а реалии нового мира ещё только брезжили.

На комсомольской свадьбе они выглядели как идеальная, хотя и несколько экзотическая пара: она – жгучая восточная красавица, вся в округлостях, он – крепко сбитый рослый русак. Секретарь райкома, удостоивший собой церемонию, внимательно оглядел их и сказал памятные слова о том, что счастье надо ковать, а становление новой социалистической семьи («тем более интернациональной») – дело не менее ответственное, чем защита завоеваний социализма. Тут среди гостей пошли смешки, – то ли по поводу завоеваний, от которых мало что уже осталось, то ли по поводу ковки, но Игорь завет о становления воспринял всерьёз. И не зря, как выяснилось уже через пару месяцев их совместного проживания в уступленной её родителями «двушке».

Однажды он вернулся из командировки (уже смешно, да?) и обнаружил, что в «горке» стало заметно меньше посуды, а одна из стеклянных дверок пошла трещиной наискось. Гуля, волнуясь и простодушно округляя глаза, рассказала, что они сидели «вчера вечером» с соседом по лестничной площадке Славой, разговаривали, и вдруг «горка» поехала, дверцы открылись, и посуда стала ссыпаться, биясь вдребезги. Он живо представил голливудскую сцену внезапно вспыхнувшей (или ничем более не сдерживаемой) страсти, когда все покровы срываются уже в прихожей, потому что надо вот именно сию секунду осуществить космическую стыковку; представил, как их мотнуло в порывистом объятии на сервант…

«Ну да, ну да», – покивал он сочувственно, вспомнив, как шевельнулось в нём чувство вины перед ней, когда день назад в отельном номере он не торопясь стягивал красные трусики с какой-то фигуристой совершенно незнакомой ему участницы семинара, прилетевшей на него в Москву аж из Читы. Семинаристка была горяча, но не до такой степени, чтобы случилось землетрясение.

Некоторое время после этого, играя по вечерам со Славой в шахматы под рюмочку, он посматривал на соседа, который был к тому же другом, с повышенным вниманием и даже подозрительно, но Слава был как всегда раскован, остроумен, аппетитно причмокивал своими семитскими чувственными губами, поедая бутерброды с семгой, и он решил, что чем чёрт не шутит, – может, подаренный им на свадьбу гарнитур и вправду разлетелся сам по себе.

Это предположение – что ничего там у неё со Славой не было – окончательно окрепло, когда месяц, примерно, спустя она вернулась с работы в десятом часу, пьяненькая до весёлого изумления в собственных глазах и, сообщив, что «мы выпили с девочками на шестерых бутылку шампанского», упала в постель, едва раздевшись. Он покурил с полчаса на кухне, пошёл в спальню и, отворачивая её обмякшее тело на «женину» половину супружеского ложа, обнаружил, что на ней не обычные трусики из серии «неделька», а стринги. Это открытие так его поразило, что он растолкал её и поинтересовался, чего это она так вырядилась. Она долго не могла понять, в чём вопрос (или делала вид, подыскивая ответ), а потом «призналась», что как-то всё запустила со стиркой, и вот – только такие нашла утром чистые трусики. Положительный конец этой мини-разборки заключался в том, что она отдалась ему в стрингах с невиданной страстью, корчась, содрогаясь и визжа так, будто её жарили в аду; что значит горячая память о чужом теле!

Мотив стирки с эротическим душком комичным образом возник в их жизни еще раз, когда он, собираясь в очередную командировку, обнаружил в ящике комода здоровенный носок, на 46-й, примерно, размер ноги. Один! Здоровенный! «Гульчачак, – спросил он растерянно, – это что за етитская сила?» Она опять округлила свои маслины-глаза: «Игорёк, это твой». «Да у меня в него обе ноги влезут, какой мой!? И почему один?» «Ну, я не знаю, тут много твоих носков скопилось, я их все постирала, может, в машине один завалялся?» В машине, однако, ничего не завалялось, и этот носок на пару дней повис между ними как перевернутый вопросительный знак неясности дальнейших отношений. Игоря при этом больше всего терзало то, что он не мог вспомнить среди своих знакомых никого с 46-м размером. Но – устроенный быт и вкуснющие обеды (готовить она была мастерица), но – привычки, но лень, в конце концов, что там бередить и бить горшки? И потом, – в общем она была честная девушка, прямодушная, можно сказать.

Он лишний раз убедился в этом, когда заскочил к ней как-то на работу, чтобы примерить туфли (она работала бухгалтером в обувном и позвонила ему, сообщив, что «завезли» чешские «мокасины»). Она повела его на склад, показывать, и тут в помещение зашёл молодой пышущий здоровьем татарин, с удивительно нежной румяной кожей лица, товаровед, как потом выяснилось. И она, увидев его, так вспыхнула и зарделась, что товаровед заметно смутился. И Игорь – тоже, подумав с невольным уважением: вот же чувства какие бывают! Да, в определенном смысле она была честной девушкой, отрицать невозможно. И мокасины были что надо, – мягкие, легкие, стильные. Он их долго ещё носил.

…По большому счёту всё надо было рвать в клочья, еще когда они только начинали жить, когда одной из горячих их ночей она, задыхаясь, схватила его за ягодицы и вдруг, не переставая подмахивать, проговорила «ой, как жидко». И засмеялась в голос. Он замер, но только на мгновение, и продолжил, со всё большей и большей силой долбя её и повторяя про себя, в учащающемся ритме: «ну лядь же, лядь, дура, лядь, лядь, лядь»… Осталось загадкой, не треснула ли у неё в ту ночь лобковая кость, вполне могла. Но он не рискнул спросить, и она ничего не сказала; завтракали они молча, в несколько задумчивом настроении, но суженая посматривала на него с явно новым интересом. Вскоре у них родилась дочь, и как-то все эти страсти-мордасти и приключения затушевались. В общем, они и дальше жили нормально, становление семьи состоялось.

И тут дочь закричала на него своим звонким голосом: «Ты все время фачишь, фачишь! Почему?! Ты никогда не поддержишь, всё не по тебе, что бы я ни сделала, почему?!» И – на выдохе злости: «Вы вообще никогда не любили меня, родители. Всё искусственное, для виду».

«Господи, – ошалело подумал он, – да ей же за тридцатник перевалило, это же просто взрослая пьяная тётка, что она орёт? За что?» В голове его гудело от хмеля и её крика, он силился понять смысл вот этого словца – фачишь – догадывался, но не мог сообразить, при чём здесь это и что он такого сказал, что она взорвалась. Что очередная фирма, в которую она перешла на работу, так себе, может и прогореть? И что?

А вот что, оказывается: никогда они с женой своего первенца, вот этого пьяного злого ребенка, не любили.

Они сидели вчетвером на лоджии в тихой августовской ночи, вернувшись с банкета по случаю его дня рождения, – родители, дочь и свидетель, по 35-летней давности свадьбе и по жизни, школьный друг Сашка, и молчали. Настя – напряженно глядя перед собой, муж и жена – растерянно друг на друга, и понурившийся Александр. Наконец, Александр встряхнулся и, смущаясь, проговорил: «Настёна, ну… Отцу – так… Ты…» «Ой, да ладно, дядь Сань! – встрепенулась и она, – извините, я спать пойду, рано вставать». И ушла.

Завтракали порознь: он с Сашей, за которым уже пришла машина, чтобы отвезти его в Челны, потом, выждав, пока они уйдут, жена с дочерью. Когда он вернулся в квартиру, Настасьи уже не было – уехала на встречу с подругой по университету. Он потолкался туда-сюда по кухне, сделал себе кофе, сел, закурил; жена следила за ним сухими блестящими глазами, наконец сказала тихо: «Лёш, не сердись на неё. Ну выпила, перенервничала, – нелегко ей там в этой Москве. А ты ей еще про эту её контору сомнительную…» Он поднял на жену глаза, отказываясь понимать услышанное: «То, что я и тут виноват – это ясно, кто же еще, но ты хоть понимаешь, что она нам с тобой сказала?» «Понимаю, – ответила жена, дрожащими пальцами выковыривая из пачки сигарету, – но что делать, Лёш? Мы же не перестанем её из-за этого любить?» «Как и она нас, – правда?» – скривился он, допил кофе и пошел в гараж: после обеда надо было везти Настю в аэропорт.

В аэропорту они попрощались с дочерью почти без слов: «пока – пока»; мать потянулась поцеловать, та легко отстранилась, сделала родителями ручкой и пошла, цокая каблучками, в сектор регистрации – миниатюрная стильная женщина. Деловая. Москвичка. Улетела.

…Ребенок у них не получался довольно долго, – почти три года. То ли потому, что Айгуль, форсившая по молодости в капронах до глубокой зимы, слегка подморозила яичники, то ли потому, что не горела желанием стать матерью, – жизнь они вели веселую, а временами и разгульную, можно сказать, – редко какая неделя обходилась без того, чтобы в их комнатку о 16 метрах в коммуналке на три семьи не набивались человек по 7-8 или они не просиживали ночь со спиртным в клубах табачного дыма у друзей-приятелей. Под закат катились 70-е, брежневский застой давал жить сбившимся в историческую общность кому как хотелось, и, несмотря на мизерные, казалось, зарплаты и на вечный дефицит приличных продуктов и шмоток, многим на многое – по меркам тех лет – хватало.

В общем, о том, чтобы завести ребенка, они не задумывались, но к исходу второго года их брака забеспокоилась теща – хваткая женщина из рода татарских купцов, рулившая плановым отделом меховой фабрики, и после серии собеседований с дочерью (державшихся, впрочем, в строгом секрете от зятя) Айгуль понесла.

Девочка, которую заранее окрестили Анастасией, родилась слабенький (что-то было не очень хорошо с ножками), и добавила не только радости, но и хлопот и не самых веселых раздумий. Вдобавок выяснилось, что Айгуль просто боится ребенка, – боится что-нибудь ему повредить. С кормежкой она ещё как-то управлялась (слава богу, молока хватило на первые полгода жизни Насти), а как доходило дело до купаний-пеленаний, руки у жены начинали трястись, и уже через неделю после выписки из роддома Лёша взял это дело на себя, благо у него был некоторый опыт: в первом браке пришлось до года нянчиться с сынишкой. До года, прежде, чем он попросту сбежал из той семьи.

Бережно оглаживая мыльной губкой тельце курносой, подслеповато жмурящейся дочки, поливая её теплой водой, подхватывая на руки и ощущая легкий молочный запах, Лёша частенько невольно вспоминал о том, на самом деле первом его ребёнке, и странное чувство охватывало его, – он как будто видел себя со стороны и порой переставал соображать, кто сопит ему в ухо по пути в спальню, – Настька или Андрюшка.

Может, он и не сбежал бы, – в конце концов девочка, на которой он женился, была его первой настоящей любовью, но оказаться окольцованным в 21 год «по залёту»… Смириться с тем, что выбор сделал не он, а кто-то за него, вот что было невозможно. И ещё, – чувствовать, как тебя мало-помалу, но неотвратимо засасывает быт (вполне устроенный, к слову), как в тещиных разносолах и всегда готовом у ужину «спиртяшке» (она работала в лаборатории НИИ, и спирт им выдавали на промывку оптики), в пуховых перинах и жарких Женькиных объятиях тонут твои амбиции, мечты о карьере, признании талантов… Они таки утонули бы, наверное, тем более, что любовь, – плотская, жадная, – никуда не делась, да и сходные взгляды тоже, – Женя была разносторонне начитанной и артистичной, в своём роде, девушкой, с ней было интересно не только в постели. Но дни шли, привычки укоренялись, и что-то подспудно накапливалось, – от противного.

Спусковым крючком послужил дурацкий, по сути, случай: у него сломался зиппер на брюках, и теща закатала ему новую «молнию», простецки прострочив на швейной машинке гульфик поверху. Этот своего рода шрам, украсивший причинное, можно сказать, место, сообщил о будущем этой семейной жизни больше, чем что либо ещё, и через неделю Лёша, сославшись на необходимость консультации в универе, уехал в Казань. И не вернулся.

Какое-то время Женя пыталась удержать его: тоже переехала в Казань, оставив сына на бабку с дедом, поступила в КАИ, они время от времени встречались, любили друг друга, где придётся, но у него уже была другая женщина, и были другие планы. Он на отлично защитил диплом, распределился в «ящик» с хорошей зарплатой, через два года защитил кандидатскую и стал начальником конструкторского бюро; Женя, тем временем, сошлась с другим и вскоре подала на развод и на алименты. А потом появилась Айгуль, и возник роман, который один из Лёшиных приятелей назвал водевилем, настолько всё играючи, легко у них срослось: полгода знакомства и ЗАГС. Но тут ни о каких залётах не было и речи; разве что об обоюдном умопомрачении.

…Ворочаясь без сна в постели в ночь после отлёта дочери, Лёша вдруг вспомнил, как однажды она припёрла его вопросом о том, как у них с матерью случилась любовь. Это было на московской Настиной квартире, когда она уже работала в солидном банке и смогла позволить себе ипотеку. Они сидели вечером, потягивая винцо и обсуждая концерт, на который она его до этого вывезла («а то мотаешься по своим командировкам и кроме офисов ничего не видишь»), и Настька вдруг выпалила: «Пап, а ведь ты был уже… (она помялась, подыскивая слово) опытный, когда женился на маме, почему?»

Он пустился, было, в подробности, но осекся, поймав взгляд дочери, и, помолчав, сказал: «Понимаешь, Настёна, бывает такое чувство, на которое невозможно не ответить». Она кивнула ему, не сводя серьёзных испытующих глаз, и проговорила, чуть заметно вздохнув: «Я так, примерно, и думала».

Лёшу этот разговор лишь слегка удивил тогда (надо же, о чём Настька думает!), – они быстро перешли на другие темы, и как-то всё затушевалось. Сейчас, после вчерашней дочериной истерики, он снова вспомнил тот вечер и заворочался: до него вдруг дошло, что она, дочь, всю свою сознательную жизнь наблюдала, ведь, за родителями, не только они за ней, за тем, как росла и чем жила; наблюдала и делала какие-то свои выводы, один за другим. А, может, и не только всю сознательную жизнь, а и бессознательную.