Читаем Избранная Иштар онлайн бесплатно

Не верьте попаданкам, которые, выталкивая рояль из кустов, говорят, что им досталось совсем мало способностей, не то что другим попаданкам!

— Ей-богу, одни руины! — недовольно буркнул Ларрейн.

Треугольные, покрытые пухом уши, торчащие сквозь спутанные вихри волос, раздраженно дернулись. Я чувствовала исходящую от Ларра волну разочарования: должно быть, воображение рисовало нечто величественное, когда я обещала показать нашу будущую гостиницу.

Ларрейн перехватил свои сокровища: рюкзак и огромный, подозрительно дорогой фолиант сказок. Темные когти глубоко вонзились в кожу переплета.Я до сих пор не знала, как этот фолиант оказался у него, и какая сила заставила мальчишку хранить его даже в самые голодные годы. В этом мире книги — роскошь, а такие, с золотым тиснением, тянут на целое состояние.

Мой спутник «достался» мне неделю назад. Ларрейн был одним из «неудачных», по мнению общества, детей человека и оборотня, которые при первом обращении застряли между обликами, не сумев вернуться назад. Его лицо осталось почти человеческим, если не считать вертикальных зрачков, вспыхивающих золотом в сумерках. Когда он злился, как сейчас, я видела, как под его кожей перекатывается чужое, нескладное напряжение. Вдоль позвоночника тянулась полоса жесткой серой шерсти, а походка была странной, пружинистой.

Мне было физически больно видеть, как прохожие испуганно шарахаются, завидев его хвост. Я чувствовала их страх — липкий, несправедливый, и то, как этот страх оседает на плечах мальчика тяжелым грузом. Люди видели «недоделыша», опасного зверя без узды. Глупый миф. Никто не хотел видеть мальчика настоящего… а я, глядя на него, ощущала лишь глухую боль его одиночества. Опасен был не сам зверь, а пустота вокруг него: мать Ларра погибла пять лет назад, а отца он не знал вовсе.

С тех пор мальчишка скитался, превращаясь в тень, пока я не подобрала его в сточной канаве. Избитый, босой (обувь отобрали более удачливые и сильные дети), он до белизны в пальцах прижимал к груди книгу. Единственную вещь, что, похоже, была ценнее его жизни.

'— Привет, меня зовут Тина, а тебя?

— Ларр, — ответил после секундной заминки подросток, — ты меня не боишься?

— А ты разве страшный? — искренне удивилась.

— Я… неправильный, — вздохнул ребенок, — а потому никому не нужный.

— Угостить тебя молоком? — А у самой в голове были только мысли, как увести Ларра из переулка. Не должны дети едва ли не умирать в сточной канаве.

— Почему молоком? — осторожно спросил после минутного молчания мальчик, смешно прядя ушами.

— Детям нужно молоко.

— Я не ребенок! — возмутился Ларр, выпрямляясь во весь рост.'

Я потянулась к нему, но вовремя отдернула руку: знала, как он вздрагивает от прикосновений. Мы справимся. Я обязательно научу его не бояться собственной тени.

Пока же нас встречает лишь настороженность, гаснущая только тогда, когда люди узнают — полукровку контролирует маг.

Этот голодный, измученный звереныш огрызался на каждый шорох. Он не ждал спасения — он ждал последнего удара. Я до сих пор помню его глаза: в них плескалось такое дикое, запредельное недоверие, что у меня перехватило дыхание, когда я протянула ему руку. Предложение стать моим братом прозвучало безумием даже для меня самой.

Я всегда считала себя рассудительной, холодной, едва ли способной на порывы. Но глядя на это маленькое несчастье: раненое, грязное, с безумной, почти болезненной жаждой человеческого тепла в глазах, я поняла — выбора нет. Мы были похожи: два одиночества, которые коснулись друг друга и мгновенно слились в одно целое. Просто чтобы не исчезнуть поодиночке.

'–Я не такой как ты, — попытался было вразумить меня мальчик.

— Тебя то смущает?

— Я не понимаю, почему это совсем не волнует тебя, — вздохнул ребенок, потирая переносицу'

Мне было глубоко наплевать на его «неправильность». Его ушки — забавные, чуткие, покрытые мягким пухом; длинный серый хвост, который он вечно пытался спрятать; удлиненные клыки, делавшие его похожим на персонажа из забытой сказки. Подумаешь, зверь. Для меня он был прежде всего ребенком. А у меня слишком долго, мучительно долго, не было никого, кого я могла бы назвать семьей. Одиночество выедало меня изнутри, так почему бы не заполнить эту пустоту этим малышом?

И Ларр согласился. Осторожно, словно пробуя реальность на вкус, он вложил свою грязную ладошку в мою.

В конце концов, для этого мира моя персона и так слишком диковинная. Одним «монстром» в доме больше, одной странностью меньше — какая разница? Надо, наверное, пояснить: я попаданка. Да-да. Смешно, избито и почти пошло.

Когда-то я взахлеб глотала дамские романы. В моих фантазиях я была той самой избранной: магические дары, искры из пальцев и ослепительный принц (или хотя бы харизматичный декан академии), который падает к моим ногам в первой же главе. Я жаждала этого «пакета услуг»: великих свершений, эпических битв с Темными Властелинами и триумфального прогрессорства, где я одним взмахом руки и парой лекций по экономике ставлю мир на колени.

Ага. Прямо так все разбежалось и преобразилось. А потом еще раз, для верности, чтобы окончательно добить мою наивность.

Реальность оказалась куда прозаичнее и страшнее. Никто не знает «как», никто не объяснил «почему». Я просто закрыла глаза в своей спальне, среди привычного вороха мягких игрушек, любимых книг и уютных зеленых обоев. А открыла их в стерильном аду. Вместо объятий прекрасного героя — запах дешевых лекарств и холод белых стен, давящий на виски.

Увидев перед собой первого местного, я даже не испугалась. Пожилой мужчина с лисьими ушами, забавно торчащими из-под медицинской шапочки, выглядел как аниматор на неудачной вечеринке.

'–Не беспокойтесь, ромея, вы в безопасности. Волей случая вас перенесло в наш мир.

— Действительно, — удивительно спокойно отозвалась, оглядываясь по сторонам. Какой цветной сон!

— К сожалению это необратимо, но король помогает переселенцам, подобным вам. Начнете новую жизнь, считайте это подарком судьбы.

— Провидением, — охотно подсказала я, подходя к окну. Красота-то какая! Явно не мой вид на водохранилище.'

Я искренне, до зуда в ладонях, верила, что это затянувшийся розыгрыш. Врач–оборотень не вызывал истерики, только вежливое любопытство. Я слушала его лекции о «соприкосновении реальностей», о «провалах» и «попаданцах», которые изредка вываливаются в этот мир, словно мусор из прохудившегося кармана Вселенной. Я кивала, вежливо похихикивая над «нелепым» укладом их жизни, и все ждала, когда же занавес опустится и я проснусь в своей кровати.

Но день сменялся ночью, ночь — серым утром, а я не «просыпалась». Боль в теле была слишком настоящей, а тоска по дому — слишком острой, чтобы быть сном. Сны не длятся бесконечно. Значит, я теперь лишь нелепая ошибка в чужом, холодном мире.

Следующий месяц превратился в мутное пятно. Я провела его в местном аналоге «пансионата для людей в период стресса» — так они милосердно называли психушку, куда меня заперли. Я не верила. Я отказывалась понимать. Я кричала до хрипоты, кидалась на санитаров, требовала позвать маму, вызвать полицию, прекратить этот затянувшийся фарс. А мне в ответ монотонно, как заевшая пластинка, твердили про чертовы «соприкосновения миров».

Думаю, они меня боялись — иначе не держали бы за засовом Местные твердили: «Это временно, Тина. Прими это, и тебя выпустят». Дурдом! Как современный человек, привыкший к логике и физике, может поверить в магию и переселение душ? Я была уверена, что в восемнадцать лет мой мозг просто выдал фатальный сбой.

А потом… потом я сожгла штору.

Это случилось на пике очередной истерики. Я орала на медсестру, не подпуская ее с пробиркой: была уверена, что меня хотят превратить в овощ. Я вцепилась в тяжелую ткань занавески, и в ту же секунду по комнате пополз едкий, сухой запах гари. Штора вспыхнула прямо под моими пальцами.

Огонь стал моей капитуляцией. Искры, опалившие кожу, выжгли последние иллюзии: я не сошла с ума. Мир вокруг был настоящим. И я в нем — тоже. Другая.

Опыты надо мной не ставили, хотя на Земле меня бы уже разобрали на молекулы. Оказалось, «пришельцы извне» здесь — обыденность с многовековой историей. Вот только земляков я так и не встретила. За пять лет учебы — ни одного. Я внезапно осознала цену слова «свой». Отдала бы все, чтобы обнять любого немца или японца, просто ради отголоска знакомого мира.

Если честно, возвращаться мне было некуда. С родителями мы существовали в разных плоскостях. Моя жизнь проходила в книгах и онлайн-играх; я неделями не выходила из комнаты, ограничиваясь дежурным «привет». Но когда я теперь представляла маму у моей пустой кровати, внутри все ныло, как открытая рана.

Первые дни меня била такая дрожь, что зубы стучали о край кружки. А потом пришла апатия, серая и вязкая. Занавес упал. Ни института, ни друзей, ни будущего, которое я себе рисовала. Ничего.

Я запретила себе помнить. Замуровала воспоминания в самый дальний угол сознания. Это был защитный механизм — единственный способ не сдохнуть от тоски под чужим небом. Я выбрала не чувствовать, чтобы просто продолжать дышать.

По-настоящему накрывало одинокими вечерами. Я готова была отдать все сокровища этого мира за старенький, вечно перегревающийся ноутбук. До зуда в пальцах не хватало нашего форума, едких комментариев «моих девочек» и бездонных онлайн-библиотек. Интересно, что они читают там сейчас? Вышла ли прода книги, которую мы обсуждали до рассвета? Что нового нашла Туфелька — та, с кем у нас до мурашек совпадали вкусы? Там осталась часть моей души, запертая в пикселях и коде, к которым здесь не подобраться.

А здесь была магия. Величайшая, предсказуемая пошлость.

Я отучилась пять лет в местной Школе магии — не по любви, а по принуждению. В этом мире дар не только подарок, но и поводок. Либо ты надеваешь на него узду, либо он выжигает тебя вместе с домом и соседями. К разочарованию магистров, я не стала «великой и ужасной». Во мне не нашли ни пророческого таланта, ни силы, способной сдвигать горы.

Точнее, силы, которой от меня ждали, действительно не было. А на мои особенности все дружно закрывали глаза. Система не любит исключений: есть жесткая программа, и, если ты в нее не вписываешься, лови оценку ниже и клеймо посредственности.

В теории я была среди лучших. Артефакторика, начертание, сложные расчеты — здесь мой «земной» мозг, привыкший к организации всего и вся, и структуре, выдавал результаты, от которых у преподавателей вырывался вздох восхищения. Но на практике… На практике я едва вытягивала дисциплины, где требовалась чистая мощь. Если бы не участие во всех возможных кружках и мои расчеты для чужих артефактов, меня бы вышвырнули еще на первом курсе.

Но я не была бездарностью. Бытовая магия подчинялась мне беспрекословно, а защитные плетения выходили тонкими и прочными, как паутина. У меня имелась пара редких способностей — тех самых «козырей в рукаве», которые могли бы заставить замолчать любого скептика. Вот только показывать их я не спешила.

Зачем? Как переселенке мне полагались дотации — скромные, на жизнь едва хватало. При заключении же целевого контракта государство брало на себя полное обеспечение, но взамен требовало обязательную отработку. Те, кто не мог платить за себя сам, рвались на службу, я же не хотела быть винтиком в этой чужой машине. Канцелярской крысой в архиве или пушечным мясом в боевом отряде?

Ответ был коротким: нет.

Поэтому я филигранно балансировала на грани отчисления. Я прикидывалась серой мышью, едва переползающей порог проходного балла. Я мастерски изображала пустоту там, где на самом деле копила и прятала свои крохи силы. Это был мой личный фронт, моя маленькая месть миру, который вырвал меня из дома и попытался поставить в строй.

Две недели назад я официально покинула стены академии со званием близким к нашему бакалавру. Это была лишь начальная ступень — преддверие Университета магии, на который у меня не было ни душевных сил, ни, честно говоря, золота в кошельке. Впрочем, стоило мне выгрести со счета королевскую стипендию переселенки и те крохи, что школа платила мне за «прилежание», как я внезапно осознала себя весьма обеспеченной девицей.

Вишенкой на этом сомнительном торте стало дворянство. Третий ранг, даруемый всем выпускникам–простолюдинам. Бутафорский титул: без земель, без права наследования, без веса в обществе. Номинальная «голубая кровь», на которую истинные аристократы взирали с плохо скрываемой брезгливостью. И я их понимала: из большинства моих однокашников дворяне вышли такие же, как из борца сумо — прима–балерина. Мы были «нуворишами» от магии.

Последний год я только и делала, что прикидывала, как буду добывать свой кусок хлеба. Амбиций во мне всегда было не густо — мама в свое время даже в сердцах называла меня «амебой». Ей казалось, что мне ничего не нужно, что я слишком легко довольствуюсь малым: и в учебе, и в быту, и в планах на жизнь. Но дело было не в лени. Мой внутренний запал — штука яркая, но короткая, как вспышка магния. Я знала себя: мне нужно было создать нечто такое, что со временем сможет функционировать само, без моего ежеминутного надрыва.

Выбор дальнейшего пути тоже не был случайным — я просто нигде себя не видела. Мои амбиции разбились о суровую реальность гуманитарного класса земной школы. Пока героини романов на коленке собирали подзорные трубы, варили пенициллин в кастрюлях и чертили схемы паровых двигателей, я судорожно пыталась вспомнить хоть что-то полезное. Тщетно. О технологиях я имела лишь смутное представление, почерпнутое из тех самых книжек. Окажись я в этом зазеркалье на пару лет позже, может, и успела бы выучить формулу пороха… Но судьба выдернула меня из дома в восемнадцать, оставив наедине с багажом из прочитанных фэнтези и полным профаном в точных науках.

Решение пришло само: я открою постоялый двор.