Читаем Аномалия онлайн бесплатно

Каждый раз, спускаясь в подвал, чтобы накормить собственную мать, я чувствую себя преступницей. По закону так и есть: вот уже четырнадцать лет я скрываю в доме престарелую женщину, жить которой осталось считанные месяцы, а может быть, и дни.

По вечерам я плотно завешиваю окна, запираю двери, выключаю свет и прислушиваюсь к шепоту ночи. Тихо. Открыв шкаф в гостиной, нащупываю в полу холодную ручку люка. Рывок – и мягкий свет озаряет лицо. Я беру термос с едой и спускаюсь по лестнице в тайник.

Тесную комнатку освещает старая настольная лампа. Мама, завернувшись в плед, сидит в кресле и читает книгу. Свет лампы золотит ее седые волосы. Она бережно держит в руках книгу из библиотеки отца и, склонив голову на бок, еле заметно улыбается пожелтевшим страницам. Она – вся там, в вымышленном мире, но сейчас, увы, единственном доступном ей.

Услышав мои шаги, мама вся сжимается и как будто превращается в одни большие, сверкающие от страха глаза.

— Это я, не бойся, — поставив термос на стол, я ступаю на бледную дорожку света. – Ты обещала, что будешь беречь глаза. Почему нормальный свет не включаешь? Все равно наверху не видно.

— Уже привыкла, не могу при ярком свете.

— Когда ты так говоришь, чувствую себя каким-то мучителем. Вот, ужин принесла.

— Спасибо, Анечка.

— Сделала, как ты любишь, – я открываю термос, и аромат горячей еды заполняет комнату.

Для мамы я всегда готовлю отдельно, по старинке – на плите и в кастрюлях. Она не признает современную еду, называя ее «химией». Честно говоря, я не понимаю, почему она отказывается от легкой и вкусной пищи, пусть даже искусственной. Ее не нужно готовить, часами стоя у плиты, она содержит в себе все, что нужно организму. Сто раз убеждала в этом маму, но она отнекивается — уверена, что это вредно.

Чтобы достать деликатесы, такие как натуральные овощи, фрукты и мясо, мне приходится тратить большие деньги и каждую неделю ездить на другой конец города. Но я об этом молчу — не хочу, чтобы мама чувствовала себя обузой. К тому же, она так давно не выходила на улицу, что понятия не имеет, насколько изменился мир: что овощи теперь не обязательно растут на грядках, что нет очередей в магазинах, да и самих магазинов почти не стало. Нас всем обеспечивает государство. Каждую неделю правительственная продовольственная служба привозит все продукты. Заработанные деньги мы тратим на то, без чего вполне могли бы жить — в общем, на всякую ерунду, которой непременно позавидуют знакомые и соседи.

– Надо сказать Глебу, чтобы вентиляцию почистил и отопление проверил. Тебе здесь не холодно?

Мама отрицательно качает головой и виновато улыбается.

— Как он там?

— На работе. Сказал, что сегодня будет поздно. Может быть, вообще только к утру придет. Какая-то правительственная шишка башку себе прострелила – он репортаж готовит.

Мама берет термос двумя руками, подносит к лицу и с минуту наслаждается ароматом еды.

— Пахнет очень вкусно. Знаешь, я ужасно скучаю по запахам и звукам. Помнишь, как раньше пекли пирожки? Какой аромат на весь дом! Ты еще маленькая была, залезешь в тесто по самые локти и тоже лепишь пирожки… такие смешные, однобокие.

— Мам, пойдем наверх, — вдруг предлагаю я и пугаюсь своих слов.

— Нет, Анечка, не надо. Мало ли что.

Мама берет ложку и слабо, неуверенно ковыряет ею в термосе. Я заметила, что она стесняется кушать передо мной, прикрывает рот рукой и смущенно отводит глаза. Когда я на нее смотрю, начинаю понимать, почему все вокруг боятся стариков как прокаженных, почему правительство сгоняет «нулевое поколение» в специальные клиники, почему тех, кто чудом избежал этого, забрасывают камнями на улицах. Наверное, не из-за того, что надо беречь ресурсы и не тратить их на старых и немощных. Не из-за того, что работающим приходится содержать пенсионеров… Просто теперь старики – как плесневелое пятно на фоне процветающего Нового общества. Они напоминают о смерти и о том, какими мы все были бы, если бы не процедура «LL-211».

— Ну, хотя бы в день рождения ты сделаешь мне такой подарок? – я протягиваю маме руку, чтобы помочь подняться.

— Анечка, доченька, прости, я и забыла. Забыла про день рождения дочки! Я даже не знаю, какое сегодня число.

— Мама, ну ты что! Подумаешь – забыла! Ерунда все это. Сейчас почти никто не празднует дни рождения. Ни один торт не выдержит такое количество свечей.

Но сейчас нам обеим не до шуток. Мы находимся в ужасной ситуации. И даже не потому, что моя родная мать уже который год живет в подвале, а я не сплю ночами, боясь, что кто-нибудь об этом узнает. Самое страшное то, что мы ничего не можем изменить. По крайней мере, в лучшую сторону. И помощи ждать неоткуда.

Я усаживаюсь на пол, на маленький прикроватный коврик, обнимаю мамины ноги и кладу голову на ее колени… как в детстве, когда она по вечерам читала мне сказки. И, как в детстве, теплые руки ложатся мне на голову и нежно гладят волосы.

— Мам, пойдем наверх.

— Нет, лучше не надо. Ты же знаешь, чем это может закончиться.

Но мне уже все равно. Это – моя мать. Женщина, подарившая мне жизнь, не должна сидеть в темном подвале… и если уж на то пошло, то хотя бы не в день моего рождения.

— Все, идем, — я беру ее под руку, помогаю подняться.

— Анечка, не надо…

— Пойдем, пожалуйста. Никто не узнает.

Мама с трудом встает, неуверенно, как будто только учится ходить, переставляет ноги.

Через несколько минут мы наверху. Мама почти сразу садится на диван, я укутываю ее одеялом. В последнее время она часто мерзнет.

В доме темно и тихо. Осторожно отодвинув штору, выглядываю во двор. Никого нет.

Я включаю светильник, расставляю на столе чашки и наливаю чай. Мама рассматривает комнату.

— Как все изменилось. Этой штуковины не было. И стол новый.

— А, ерунда, — отзываюсь я. – Глебу не нравится. Он хочет что-то более современное. Говорит, наш интерьер безнадежно устарел. А мне нравятся старинные вещи.

— Разве это старинные? — удивляется мама.

Да, наверное, представление о раритетах и новинках у нас очень разное…

Мама берет чашку чая и греет ладони. Золотое обручальное кольцо сверкает на правой руке. Она никогда его не снимает, несмотря на то, что отец давно умер. Я иногда думаю, неужели она до сих пор любит? Неужели в мире вообще существует такая живучая любовь? Я тоже люблю Глеба, все-таки прожили вместе шестнадцать лет. Но, наверное, со временем любовь стала другой. Вернее, не со временем, а со «временами»: теперь не принято говорить о чувствах открыто и признаваться в «любви до гроба». Хотя бы потому, что любить до конца будет очень тяжело. Почти невозможно. Особенно, если тебе уже полвека и прожить предстоит еще лет двести-триста… если сможешь.

— Анечка, а сколько тебе сегодня исполняется? Тридцать шесть? Я не путаю?

— Да, целых тридцать шесть.

— Ой, ну ты как скажешь! Целых тридцать шесть! Совсем еще молодая. Я в твои годы уже седеть начала.

Я невольно всматриваюсь в свое отражение в зеркале напротив. Да, молодая. Издалека и не скажешь, что мне хотя бы тридцать: в темных, почти черных волосах, нет и намека на седину, тело стройное, есть чем гордиться… Но, если подойти поближе и приглядеться, досадные морщинки возле уголков глаз и губ намекнут: «Э-э-э, а женщина-то «не первой молодости». Сколько раз к косметологу хожено, а морщинки все равно есть. Видимо, нановкрапление – не панацея. Или процедура была проведена некачественно.

— Красивая ты, Анна-Амалия, только глаза уставшие, — говорит мама.

Да, глаза не ахти. А с чего им сиять? Когда нет проблеска счастья в жизни, то и нет блеска в глазах. Это факт.

— Мам, можно задать тебе вопрос?

— Конечно.

— Почему ты решилась на эксперимент?

— А кто ж меня спрашивал? Когда отправили на процедуру, мне было всего тринадцать. Папа хотел, чтобы я жила долго… и лучше, чем он. Кто ж из родителей этого не хочет? Представляешь, какое счастье было: у людей вдруг появилась возможность не стареть! Любыми способами старались попасть в число счастливчиков. Тогда процедура не бесплатная была, как сейчас, и не обязательная. Только для элиты, для богачей. Твой дед постарался, сделали мне по блату. Только, как видишь, не вышло ничего.

— Почему?

— Потому что так было задумано. Что бы там сейчас ни говорили, а наше поколение – просто подопытные кролики. Они знали, что не выйдет на нас бессмертия, только конец отодвинется немножко. На детях наших выйдет. А мы, как нам объяснили, всего лишь «промежуточное звено», «нулевое поколение». Вот уже обозвали-то! Нулями!

— Получается, обманули?

— Да нет. Мы сами с радостью обманулись. Никто не знал, что будет потом, после процедуры этой. Когда узнали, поздно было.

Мы молчим, пьем чай. Мама трогает обручальное кольцо на руке и продолжает:

— Страшно, что столько людей за мечту погибло. Твой отец тоже в молодости решился на это. Какое-то время вроде и ничего, все хорошо было. Болячки отступили, о старости не думали уже. А тут раз – сердечная недостаточность. Забрали тело на экспертизу, вернули горстку пепла. Даже похоронить по-человечески не дали. И так многие умерли. Остались только такие динозавры, как я, — грустно улыбается мама, — и те вынуждена прятаться в палеозойском слое.

— Мам, ну что ты…

— Нет, я не в упрек… я все понимаю. Главное, чтобы у вас такого не получилось.

— Не должно. Доказали, что тем, кто прошел процедуру в младенчестве и еще в перинатальной стадии, ничего такого не грозит.

— Дай Бог, дай Бог…

Вдруг в тишину врезаются звуки: кто-то набирает код входной двери. Щелчок, потом еще щелчок, предупредительный писк системы – неверный код. Я, отодвинув штору, выглядываю в окно. У дома стоит незнакомая машина.

— Мам, вставай.

— Кто это?

— Не знаю.

— Может, Глебушка?

Я замираю в нерешительности, страх стучит в висках. Мама тоже напугана. Глеб знает код, охранная система впустила бы его и без кода, распознав по сканированию пальцев. Но кто это, если не Глеб?

Снова щелчок – и система впускает кого-то в дом. Меня захлестывает паника, я будто вросла в пол и не могу пошевелиться. Расстояние до шкафа с люком небольшое, я моментально просчитываю все варианты и понимаю: помочь маме встать и спуститься в подвал просто не успею.

Еще через мгновение что-то делать уже поздно – в коридоре включается свет, и я все отчетливее слышу приближающиеся шаги. В дверях, на фоне ярко освещенного проема, замирает мужской силуэт. Я протягиваю руку к чайнику и уже готова запустить им в голову незнакомцу, если он сделает еще хоть один шаг…

— О! Здрасьте! – я узнаю голос Глеба и чувствую, как мой страх перерастает в истерику.

— Глеб, почему ты не позвонил и не сказал, что придешь раньше! – меня трясет от гнева.

— Нет, чтоб обрадоваться, так она еще и наезжает! Просто освободился раньше. Выпил немного – коллеги подвезли.

Глеб заходит в комнату и растеряно смотрит на маму. Я вижу, что он в перчатках. Вот почему охранная система не впустила его сразу.

— А что случилось?

— Все нормально, — я стараюсь успокоиться и говорить уверенно, но слова застревают в горле. – Я пригласила маму попить чаю.

Глеб снимает перчатки, затем пиджак, садится рядом со мной и, глядя мне в глаза, гневно шепчет:

— Ты что, не понимаешь, что делаешь?

— Глеб, у меня день рождения. Я хочу побыть с мамой.

— Пожалуйста, я не запрещаю. Но почему здесь?

— Потому что подвал – не место для встреч матери и дочки. Уже ночь, никто ничего не узнает.

— А если узнает? Ты понимаешь, что тогда нам будет? – он краснеет, на лбу вздувается жилка гнева. – По головке не погладят!

Мама вжимается в спинку дивана.

— Глеб, прекрати! – я чувствую, что не могу больше выносить этот шипящий полушепот, так хочется закричать. — Ты слишком много себе позволяешь!

— Я пойду, — неуверенно вмешивается мама.

— Нет! Ты останешься! – говорю я. — Ты будешь спать в своей постели, в своей комнате. По крайней мере, сегодня.

Глеб вскакивает и, как ошпаренный, убегает из комнаты. Ненавижу, когда он так делает.

Мы сидим в тишине и допиваем чай, будто ничего не произошло. Через полчаса я отвожу маму в комнату, где она раньше жила, расстилаю постель.

— Спокойной ночи, — говорю я и целую ее горячие руки.

— Спокойной ночи, дорогая моя. Не ссорься с Глебом. Он тебя любит.

Я выхожу в коридор, осторожно закрываю дверь и какое-то время прислушиваюсь. Не хочется идти в спальню, объясняться с Глебом. Мама плачет… тихо-тихо, но я слышу, и мне в который раз хочется умереть.

На следующее утро мы с Глебом почти не разговаривали. Он встал раньше обычного, сам сделал завтрак, заварил одну чашку кофе. И все это – с такой демонстративной обидой, с таким молчаливым укором... Угрюмо уставившись в тарелку, он даже глаз не поднял, когда я появилась на кухне.

Глеб еще вчера перед сном высказал, что я безответственная и беспечная, ничего не вижу дальше своего носа и совсем не беспокоюсь о нашем будущем. Мне нечего было ответить. Я действительно иногда сначала делаю, а потом думаю. Перечить боялась. Глеб — человек вспыльчивый, в порыве гнева может сказать и сделать что угодно. Я просто боялась за маму. Очень боялась. Больше, чем за себя.

Допив кофе, Глеб молча встал и вышел в коридор. Я по привычке отправилась его провожать. Повернувшись ко мне спиной, он долго поправлял волосы, неспешно обувался, будто оставляя мне шанс попросить прощения первой, признаться в «безответственности и беспечности». Казалось, воздух в прихожей трещит от напряжения и недосказанных упреков. Я стояла рядом и не знала, что делать. Глеб уже подошел к двери, но на секунду задержался на пороге. Обернувшись, он одарил меня холодным взглядом, достал что-то из кейса и небрежно бросил на столик.

— Это тебе. Вчера хотел сказать, но ты сделала сюрприз раньше, — пробурчал он и, не прощаясь, вышел.

На столике лежал розовый конверт. Точно такой же, как и все те, что регулярно приходили на наш адрес уже несколько лет подряд. Не нужно быть провидцем, чтобы догадаться, что там. Текст я выучила наизусть. За все годы в нем менялась только дата и время: «Уважаемые Анна-Амалия Лемешева и Глеб Александрович Белов! Приглашаем Вас на собрание Комиссии по евгенике, которое состоится…» такого-то числа, по такому-то адресу, «если по какой-то причине вы не сможете присутствовать в зале, просим сообщить об этом заранее».

Помню, с каким нетерпением и трепетом мы ждали эти конверты! Для нас это был настоящий праздник. Я купила красивый бархатный альбом ручной работы, куда вклеивала эти приглашения и каждый раз верила, что именно этот, последний конверт, станет первой страничкой, за которой потом появятся фотографии нашего малыша.