Читаем Ни стыда, ни совести (сборник) онлайн бесплатно

– Просыпайся! Ну же! Уже пора!

Ее лицо. Улыбка. Веснушки вокруг носа, сияющие синие глаза.

– Ты так проспишь свое счастье!

– Нет…

Я рывком встаю с постели и вижу, что она, уже одетая, готовит на моей электрической плитке нехитрый завтрак.

– Спасибо…

– Только по-быстрому. Руки вымой. Ты с кетчупом любишь или с майонезом?

– С тобой. И побольше.

Я встаю, обнимаю ее. Как странно видеть ее здесь, в моей комнате! Мне одновременно неловко и лестно; соседи, слава богу, еще спят, а может, и ушли куда-нибудь спозаранку в поисках спиртного.

– До сих пор не могу привыкнуть, что ты…

Мы завтракаем.

– Мы точно ничего не забыли? – вдруг хмурится она, оглядывая чемоданы. И устраивает мне небольшой допрос по поводу того, взял ли я то или это. Я дожевываю и киваю головой.

– Ну все, едем.

Машин на улицах немного, и мы довольно быстро выезжаем за город. У нее на коленях карта.

– Ты хоть знаешь, где это? – оживаю я. – И… долго это займет?

– Ну, сколько бы ни заняло… Это недалеко. Я там была, и не однажды. Ты еще не привык к тому, что я волшебница?

– Нет. И не хочу привыкать…

Я следую ее указаниям, и мы наконец сворачиваем на какой-то проселок, весь в лужах.

– М-да… А это точно здесь?

– Здесь, здесь, езжай, – она снова смеется, открывает окно. – Какой чудесный воздух!

Я аккуратно выруливаю на пригорок, лес сменяется полем, и нам открывается замечательный вид: луг, деревенька с двумя прудами, где мальчишки удят рыбу, и церквушка на пологом холме.

Я подъезжаю к храму (мальчишки, побросав удочки, сразу увязываются за машиной), и останавливаюсь. У входа в церковь – две нарядно одетые женщины, видимо, местные. Они внимательно оглядывают нас, когда мы входим внутрь.

Она сразу направляется к батюшке, который, в глубине, в парадной фиолетовой рясе, дает кому-то наставления. Он встречает ее, как добрую знакомую, благословляет и говорит с ней о чем-то. Я слышу его мягкий баритон, разносящийся по церкви, но не разбираю отдельные слова. Она, улыбаясь, кивает головой. Потом возвращается ко мне и говорит: все готово.

Сам обряд не занимает много времени. Откуда-то являются люди, которые, как я понимаю, должны засвидетельствовать наше венчание – двое мужчин, один хмурый, с замечательно развитыми, красивыми и сильными руками, и другой, совсем еще мальчик, робкий и застенчивый. Они держат венцы над нашими головами, пока батюшка произносит нараспев подобающие обряду слова. Он говорит, насколько я могу судить, то, что обычно говорят в таких случаях, но то ли внутреннее убранство церкви так влияет на меня, то ли его тон, только я чувствую, что мои глаза наполняются слезами; я борюсь с ними, до того самого момента, когда нужно надеть ей кольцо, и незаметным движением вытираю их рукавом. Она, в свою очередь, надевает кольцо мне. Батюшка говорит что-то с улыбкой, теперь уже другим, обычным голосом, и я понимаю, что должен взять ее за руку. Мы выходим на свежий воздух.

Она целуется, как с родными, с обоими мужчинами, принимает благословение батюшки, приникает ко мне.

Смущаясь, я помогаю ей сесть в машину. Мы трогаемся. Я гляжу в зеркало заднего вида: все – и женщины, и мужчины, и мальчишки, и батюшка – стоят на пороге церкви и смотрят нам вслед. Некоторые машут. Она, повернувшись, отвечает им.

До самого шоссе мы молчали. Потом она начала щебетать о чем-то. О чем – я не разбирал, она часто болтала просто так, о вещах, на мой взгляд, совершенно незначительных, и это доставляло мне не меньшее удовольствие, чем когда мы оба, каждый о своем, молчали. Меня не покидали мысли о том, что еще полгода назад мы не были знакомы, а теперь вот – муж и жена.

Я прислушался к тому, о чем она говорит: она прикидывала, сколько времени нам потребуется, чтобы попасть в аэропорт, и успеем ли мы до начала регистрации или приедем прямо к посадке.

– Может, срежем где-нибудь?

– Нет, моя хорошая. Поедем по Каширке. Времени у нас достаточно.

Я почувствовал, как она тепло взглянула на меня, – и в следующий момент ощутил на своей щеке ее поцелуй.

Мимо нас проносились какие-то городки, придорожные кафе, поля и перелески. Солнце било через стекла навылет, и я, подняв руку, опустил козырек.

Искоса взглянул на нее – она устроилась на своем сиденье, как всегда, подогнув под себя одну ногу, а вторую чуть ли не уперев в лобовое стекло – и сделал ей замечание, но она, как всегда, отмахнулась.

– Пристегнись хотя бы…

Снова поцелуй. На этот раз я почувствовал, как она перегнулась ко мне. Обдала меня своим свежим запахом, положила руку на колено.

Я инстинктивно вел машину не слишком быстро. Скоро должна быть Тарасовка, потом Мытищи.

– Сверни.

– Зачем?

Очевидно, она имела в виду поворот перед заправкой, уводящий прямо в сосновый бор. Я поколебался, потом, притормозив, аккуратно вывернул руль вправо – наверное, если бы она захотела, чтобы мы вышли из машины и пошли до аэропорта пешком, я и это сделал бы.

Тут тоже было что-то вроде грунтовки и ехать по ней было, мягко говоря, неудобно. Помню, какими глазами на нас посмотрел гаишник, заправлявший тут же свой «Форд» – сумасшедшие, не иначе.

Мы отъехали от шоссе и оказались прямо на опушке, среди сосен, которые взбирались по невысокому пригорку.

– Здесь.

– Лиз, мы опозда…

– Потрясающе здесь, правда?

Она вышла из машины, потянулась. Рассмеялась – не только мне, но и окружающей природе, солнцу.

Стояла по щиколотку в траве, на фоне шумящих сосен, в своем белом, в зеленый горошек, платье.

Не отводя от нее взгляда, я взялся за ручку двери… И через мгновенье она обняла меня. Такой естественный, полный теплоты жест. Смотрела мне в глаза. Раздевала.

Я не знаю, что со мной случилось, но, очевидно, я все еще находился под воздействием совершенного над нами таинства.

– Лиз…

– Что?

– Ну нельзя же. Мы же только что…

– И что?

Она смотрела на меня дерзким взглядом.

– Ну…

– Да это же одно и то же!

Наверное, она была права. Как всегда. Мы принадлежали друг другу. Принадлежали друг другу всецело – и это были минуты, счастливее которых я не испытывал ни до, ни после. Отдаленный шум машин, ветер, треплющий ее волосы, ее руки, и вся она – гибкая, стройная, отдающаяся мне без остатка…

Соскользнув с капота и поцеловав меня – теперь уже вполне невинно, – она вдруг рассмеялась – в который уже раз за этот день.

Я поднял брови.

Она указала мне на царапину, которую она прочертила каблуком по сверкающему фронту машины.

– Вот незадача. На чайку похожа.

Находясь в счастливом оцепенении, я не совсем даже понимал, о чем она – но сколько раз я потом вспоминал эту царапину! Сколько раз пытался понять, было ли это случайностью или сама судьба дала мне знак! Когда я рассказывал Урману о ней, он мне, кажется, не поверил. Но царапина была. И она сделала ее.

Тогда, впрочем, я лишь пожал плечами.

– Вот это я понимаю муж! – сказала она, глядя на меня лучистым взглядом. – Теперь я верю! Ура. Я тебе дороже машины.

Времени нам хватало с лихвой. Мы подъезжали к Тарасовке, имея в запасе четыре часа. Даже с учетом пробок мы должны были успеть к началу регистрации.

Я не знаю, сколько мы проехали, но в какой-то момент у меня возникло впечатление, что она выключила музыку – оказалось, сама замолчала, вглядываясь куда-то вперед и вправо. Проследив за направлением ее взгляда, я увидел «голосующего» мужчину, обдаваемого пылью проезжающих машин.

Я почувствовал у себя на колене ее руку.

– Давай возьмем его?

– Лиз, ну зачем?

Некоторое время мы препирались – по правде, я возражал только из инстинктивного желания отстоять независимость своих решений, – а потом сдался.

Мужчина, увидев, что мы остановились, нагнулся к окну.

– Куда вам? – спросила она, опустив стекло.

В салон ворвался шум шоссе, и я не расслышал, что он ответил, но по тому, с какой готовностью она открыла дверь и вышла из машины, пропуская его, я понял, что нам по пути.

Незнакомец устроился на заднем сиденье.

Трогаясь, я глазами спросил ее: куда?

– МКАД, 110-й километр.

Я пожал плечами.

Она снова уселась своим обычным акробатическим образом, теперь даже несколько вполоборота – очевидно, чтобы разговаривать с незнакомцем.

Я пытался навскидку вспомнить, где это – 110-й километр, и мне это не удалось. Что ж, спрошу, когда будем подъезжать.

Украдкой взглянул на попутчика: какой-то гастарбайтер. Дубленое азиатское лицо, простая грубая одежда. Смотрит вперед.

– Меня Лиза зовут, – тем временем представилась она. – А моего мужа – Игорь. А вас? Мы сейчас в Домодедово, можем добросить вас до…

Он выставил руки: спасибо, не стоит.

– Вы из области? Или…?

Я вздохнул, покосился на нее: ну зачем? Она состроила рожицу.

– Я Дервиш.

Я не удержался от того, чтобы снова бросить на него взгляд. Непонятно было, то ли это его духовный статус, то ли имя – а может быть, я опять чего-то не расслышал из-за играющей в салоне музыки.

Голос у попутчика был грудной, глубокий – такой, знаете, бывает у певцов или артистов, имеющих навыки сценической речи. Внешне он действительно был похож на гастарбайтера, или во всяком случае на тот образ гастарбайтера, который есть у всякого москвича. Приехавший на заработки человек с юга; грубые черты лица, черные как смоль волосы и такие же черные непроницаемые глаза. Но что-то было в нем отрицающее этот простой и понятный, хотя и не всеми любимый образ. В его манерах. В его спокойном и безмятежном молчании. Какое-то достоинство. Его лицо, хотя и просто и незамысловато вылепленное, несло на себе какую-то печать вечности, незыблемость барельефа.

Моя неловкость, проистекающая от молчания, выразилась в том, что я незаметно для себя увеличил скорость.

Чем ближе к Москве, тем больше становилось машин, и тем медленнее становился поток, однако это не мешало мне перестраиваться из ряда в ряд и маневрировать.

Она коснулась моей руки.

– Не спеши. Мы же успеваем, – и снова обратилась к нему: – Прекрасный день, правда? Я так люблю солнце! Там куда мы едем, будет много солнца. И моря. И гор. Знаете, мы только что поженились. Медовый месяц…

– Лиз, не приставай к человеку, – неожиданно для себя сказал я. – Он, может, не хочет с тобой говорить.

Я знал, что сказанное мною вышло грубо. И невежливо. И уловил краем глаза ее недоуменный и отчасти порицающий взгляд и уставился на дорогу.

Конечно, если уж упрекать кого-то, то себя: мог бы, в конце концов, проявить твердость и сказать, что хочу остаться с ней наедине, что нам вовсе не нужен кто-то третий. И что, видимо, не хочу делиться своим счастьем с кем-то другим. И незнакомец тут, разумеется, ни при чем.

Но с другой стороны, он тоже мог бы с ней поговорить, а не качать головой, кивать или отвечать односложно, словно делая нам одолжение. В конце концов, мы ведь могли бы проехать мимо, как другие, верно?

Она пыталась разговорить его. А я решил молчать и смотреть за дорогой. И, вопреки ее просьбе, не снижал скорость, а напротив, увеличивал там, где это было возможно.

Она рассказала ему многое о нас. Что мы недавно познакомились. Что нашему знакомству сопутствовали не совсем обычные обстоятельства. Что у нас много общих интересов. Что мы намереваемся, по приезде из-за границы, наведаться к ее и моим родственникам и поставить обе семьи перед фактом. Что мы любим друг друга.

Мне было совестно. Я никогда не считал себя ксенофобом и не мог предположить в себе высокомерия и презрения по отношению к нему; уверен, мое нерасположение к незнакомцу было связано исключительно с тем, что я хотел быть с нею и только с нею. Но его надменная манера молчать, его невозмутимое поведение хозяина ситуации и вообще что-то странное в нем, не от мира сего, – вызвало во мне раздражение. А тут еще ее словоохотливость – я искренне не понимал, зачем она это ему говорит, хотя и не был способен сделать ей внушение. Выезжая на МКАД, я спросил сухо:

– Там есть какой-нибудь ориентир?

– Ресторан «Аяна», – ответила она за него.

Я выключил приемник – на радио возникли какие-то помехи, – и мы все трое погрузились в молчание.

Да, она замолчала. То болтает без умолку, с острой досадой подумал я, то слова не вытянешь. В этом она вся. Надо будет поговорить с ней. Серьезно поговорить. Но не сейчас. После отдыха.

Я еще больше увеличил скорость, поглядывая на указатели. Если верить им, до пункта назначения оставалось около восьми километров. Сущие пустяки, когда у вас триста лошадей под капотом.

Но как давило на меня молчание! Никогда в жизни, казалось, я не испытывал такого. И я был сердит на нее и зол. Я уже почти ненавидел попутчика. Я не злой человек, но вся эта ситуация меня, признаться, достала. Я ненавидел его, с его запачканной одеждой, с его высокомерной манерой смотреть перед собой, с его бестактным молчанием. А ему, казалось, было все равно. Он продолжал невозмутимо сидеть, глядя на дорогу. Словно ждал чего-то.

– Прошу тебя, не спеши. – Она снова коснулась моей руки, теперь уже предостерегающе. Но я уже не слушал ее, даже не взглянул – пусть чувствует себя виноватой, кто ее просил брать его?

– Где это? – грубо спросил я. – Здесь? Или дальше?

Я летел на такой бешеной скорости, что сам, наверное, не понимал, какое место имею в виду.

Слева показалось стеклянное здание ресторана. Тут же велись какие-то ремонтные работы.

– Здесь, – сказал попутчик.

В следующий момент я увидел табличку «108», а за ней сразу – «1», и у меня в голове вдруг вспыхнуло осознание того, что на МКАД нет 110-го километра. На огромной скорости я пересек разрыв в бетонном ограждении между моей и встречной полосой, повернул руль влево, одновременно ударив по тормозам, и что-то тяжелое, ужасное и окончательное, казалось, разнесло мне голову. Последнее, что я помню, – страшный звук удара. И – чей-то сдавленный крик…