Читаем Мы живем на день раньше (Рассказы) онлайн бесплатно

Я смотрю на Витьку Безручко, и мне становится жаль его. Ошалелыми глазами он впивается в серые бугры волн и бежит к обрезу. У обреза Витька останавливается и закладывает в рот два пальца. Потом он поворачивает ко мне побледневшее круглое лицо и виновато говорит:

— Вот дает, все нутро наизнанку выворачивает…

Витькина голова болтается на тонкой шее, руки беспомощно виснут вдоль тела. Я чувствую, что ему тяжело и он не сможет выстоять вахту. А осталось еще два часа.

Четвертые сутки нас треплет шторм. Волны со всех сторон набрасываются на корабль, неистово пляшут у борта и дико хохочут. Черные разлохмаченные тучи, цепляясь за мачты, несутся к далекому тревожному горизонту. На палубе буйствует ветер.

Эскадренный миноносец «Волевой», на котором мы, курсанты Тихоокеанского высшего военно-морского училища, проходим штурманскую практику, идет под флагом командующего флотом. Командующий, невысокий, плотный адмирал, в надвинутой на самые глаза фуражке, стоит на ходовом мостике и курит трубку. Держится он спокойно, как будто и нет девятибалльного шторма.

Иногда адмирал подходит к столику, где мы с Витькой ведем прокладку, и спрашивает:

— Ну как дела, флотоводцы?

Витька тычет карандашом в карту. Он показывает точку, в которой мы находимся, и опускает глаза. Витька не хочет выдать свою слабость. Это, конечно, наивно. Командующий видит, что Витьке плохо, и обнадеживающе произносит:

— Не горюй, привыкнешь…

А я, непонятно зачем, добавляю:

— И Нельсон страдал от морской болезни.

— Вот видишь, даже Нельсон… — улыбается адмирал.

«Будущий Нельсон» скорбно смотрит на командующего и не совсем твердо отвечает:

— Так точно, привыкну, товарищ адмирал.

Мне кажется, что Витька никогда не привыкнет к морю. Он держится на одном самолюбии, а на этой штуке далеко не уедешь.

А может быть, я ошибаюсь? Ведь из нашего отделения только мы вдвоем остались на ногах, остальных укачало, и они пластом лежат на койках. Шуточки — четвертый день шторм.

Меня качка не берет, а Витьку треплет. Но он мужественно борется с морем. Вообще-то он борется с самим собой. А это очень трудно, я вижу по Витьке. Он повис на репитере гирокомпаса и мутными глазами смотрит на меня. Лицо у Витьки позеленело, губы побелели.

— Иди в кубрик, — сказал я.

— А как вахта? — спросил Витька.

— Вахту отстоишь потом.

В Витькиных глазах погасла тоска. Наверное, как командир отделения, я принял правильное решение.

Безручко отпустил репитер гирокомпаса и по узкому трапу неловко полез вниз. Я провожал взглядом его сгорбленную неуклюжую фигуру и вспоминал другого Витьку.

…В зрительном зале курсантского клуба полумрак, пахнет красками и мужским одеколоном «Шипр». Я стою, прислонившись спиной к стене, и смотрю на сцену.

Луч прожектора выхватил из темноты ходовой мостик корабля и море. Море нарисовано и совсем не похоже на настоящее. Звучат глухие далекие аккорды фортепьяно, и на мостике появляется Витька Безручко. Он в новенькой лейтенантской тужурке, левой рукой небрежно придерживает кортик. Вид у Витьки важный, будто бы все это происходит на самом деле, и завтра ему не нужно будет драить в кубрике палубу и грызть гранит науки.

Витька прикладывает руку к козырьку фуражки и задумчиво глядит за кулисы. Я понял, что он задается. Незачем задумчиво смотреть за кулисы, там никого нет. Но Витьку это не смущает, и он начинает петь:

— Шаляпин! — восторженно произносит стоящая рядом со мной девчонка.

У нее коротко остриженные коричневые волосы, маленький вздернутый носик и большие серые глаза, которые преданно уставились на Витьку. Я понимаю девчонку: слабый пол любит высоких, симпатичных и тех, кто умеет паясничать на сцене. Хотя, конечно, Витьке до Шаляпина как до луны. Мне становится грустно.

— Пижон, а не Шаляпин, — сказал я.

— Вам завидно? — кинула моя соседка.

Я молчал и смотрел на стену. Там была Доска отличников. На ней размещены портреты лучших курсантов училища. Портреты напоминают фотографии на памятниках. Курсанты не улыбаются, а о чем-то мучительно и скучно думают. Наверное, выражение моего лица похоже на один из этих снимков, иначе она не задала бы такой дурацкий вопрос.

— Нет, я в восторге, — наконец набравшись мужества, произношу я.

— Это заметно, — сказала девчонка и отвернулась. Упрямая каштановая прядка упала на лоб.

— пробасил со сцены Витька.

Смешно, Безручко любит море. Когда это он успел?

— Подумаешь, напялил кортик, чтобы позадаваться, а сам и моря-то не нюхал, — сказал я.

— Какой вы грубый, — большие серые глаза зло глянули на меня.

Интересно. Раньше я никогда не думал, что такие воздушные создания могут самоотверженно погибать за свой идеал. В том, что Витька — ее идеал, я нисколько не сомневался. Девчонка слушала его затаив дыхание и еще успевала перевоспитывать меня.

Когда закончился концерт, Витька подошел к нам. Он уже снял лейтенантскую тужурку и кортик. На левом рукаве его суконки сиротливо поблескивала одна «галочка». Витька перегнулся в пояснице:

— Здравствуй, Елка.

Она шагнула к Витьке, больше не обращая на меня внимания. Витька насмешливо глянул на меня и независимым голосом произнес:

— Пока!

Они уходили вместе. Витька чувствовал себя героем. Он размахивал длинными руками и вдохновенно «травил» что-то о голубых парусах, альбатросах, штормах и штилях.

Я смотрел им вслед, и сердце мое давила невыразимая тоска: впервые в жизни я пожалел, что не умею петь…

Теперь я вижу другого Витьку. Я смотрю на его сгорбленную фигуру и думаю, что человечество устроено еще не совсем совершенно. Люди создали магнитный компас, пылесос «Вента» и авторучку «Ленинград», но не побеспокоились о средствах против качки. Сейчас море мстит человечеству за такое легкомыслие. Почти половина экипажа корабля пластом лежит на койках. И кажется, в мире нет силы, которая бы смогла поднять матросов.

Корабль бросает из стороны в сторону, и он похож на детскую игрушку «Ванька-встанька». Серое зыбкое небо неторопливо покачивается над нами. Тоскливо, словно бездомная собака, воет ветер и холодом лижет палубу. Мне почему-то захотелось на берег.

— Прожогин!

Я оборачиваюсь и вижу заместителя командира корабля по политической части капитан-лейтенанта Кругликова. Он разговаривает со старшиной сигнальщиков и машет мне рукой.

Я иду к замполиту и удивляюсь, как это он до сих пор держится на ногах.

Дело в том, что фигура Кругликова не соответствует его фамилии. Замполит маленький и тощий, как щепка. У него желтое болезненное лицо и грустные черные глаза. Кругликов, конечно, не похож на морского волка, хотя плавает лет пятнадцать. Он тихий, незаметный и, по-моему, совсем не сильный. Кажется, тряхни море покрепче — и замполит сдастся. Но он держится. Интересно, на чем?

— Прожогин, нужно дать концерт, — ошарашил меня замполит.

Концерт?! Смешно. Вокруг такая свистопляска — и вдруг концерт. Кому нужен он сейчас? Я непонимающе уставился на Кругликова.

— Надо поднять людей, — сказал замполит.

— Курсантов можно поднять только с пистолетом, — упавшим голосом ответил я.

— С курсантами я поговорю, а вы помогите мичману Затылкину установить микрофон в кают-компании.

Мичмана Затылкина я нашел в радиорубке. Он сидел на разножке, полузакрыв глаза, и что-то напевал.

— Микрофон? Это мы мигом, — встрепенулся Затылкин, когда я передал ему приказание замполита.

Вдвоем с мичманом мы тянули кабель, подсоединяли его к боевой трансляции, устанавливали микрофон. Затылкин мурлыкал себе под нос все ту же непонятную мелодию, а я думал о том, что затея замполита потерпит крах. Во-первых, из нашего отделения только я один был на ногах, но я не умел петь. Я мог одной левой рукой десять раз поднять двухпудовик, но выдавить из себя хотя бы несколько правильных нот — выше моих возможностей. В вокальном отношении я был совершенно бездарным человеком. Во-вторых, концерт во время такого шторма я считал просто блажью.

В кают-компанию втиснулись старшина сигнальщиков и курсанты. У старшины в руках баян. Рядом со старшиной я заметил Витьку Безручко. Вид у него был помятый и измученный. Я не поверил своим глазам. Как же замполиту удалось его поднять? Наверное, он знал такое, что было сильнее пистолета.

— Готово, братцы кролики, — сказал Затылкин и коротким толстым пальцем щелкнул по микрофону.

«Братцы кролики» глупо улыбнулись. Старшина сигнальщиков надел ремни баяна и подошел к микрофону.

— Начинаем концерт. Выступают гости нашего корабля курсанты Тихоокеанского высшего военно-морского училища. Композитор Борис Терентьев. «Я море люблю». Поет Виктор Безручко, — произнес старшина таким голосом, словно открывал заседание Генеральной Ассамблеи.

Витька судорожно схватился за стойку микрофона.

Пальцы старшины ловко пробежали по клавишам баяна, и Витька запел:

Я смотрю на Витьку. Он едва держится на ногах. Лицо у Витьки осунулось, резко обозначив худые скулы. И только глаза спокойные и даже дерзкие.

А море действительно шумит. Оно качает эсминец, как детскую люльку. В борт монотонно стучат волны, и палуба в кают-компании выписывает полуокружности. Но Витька поет. Он ноет, будто до всего этого ему нет никакого дела. Может быть, он нашел второе дыхание и невозможное стало возможным? Или это что-то другое?

Я выскочил на палубу и увидел мичмана Затылкина. Он стоял, блаженно закатив глаза, и слушал. А песня, которую пел Витька, билась, как пойманная птица, рвалась из динамиков. Она неслась над бушующим морем, и я не слышал моря. Я слышал песню, и все ее слышали. Боевая трансляция работала на корабле отлично.

— пел Витька, и казалось, что его голос упирается в низкое тревожное небо и заполняет все вокруг.

— Песня может и мертвых поднять, — изрек мичман Затылкин и кивнул мне головой.

И тут я увидел матросов и с ними замполита. Они шли по палубе. Кругликов, косолапя, широко расставлял ноги. Он шагал твердо, словно палуба вовсе и не качалась и мачты нашего корабля не чертили серое зыбкое небо. И глаза у замполита были совсем не грустные, а скорее веселые и радостные. Такие глаза бывают у человека, когда он закончит трудное дело.

Я смотрел на Кругликова, на матросов, и сердце мое сжимала тоска: второй раз в жизни я пожалел, что не умею петь.

Утром шторм стих. Нас вызвали в каюту командующего. Мы сидели на диванчиках, чинно положив руки на колени, и вертели стрижеными головами.

— Кто из вас старший? — спросил адмирал и вытащил из кармана тужурки трубку.

Я вскочил. За переборкой послышался звонкий детский смех. Это смеялся Затылкин. Ему было за сорок.

— Смеются матросы. Это хорошо, — сказал командующий и раскурил трубку.

В каюте вкусно запахло табаком.

— За концерт спасибо, — сказал командующий и пожал мне руку.

Я покраснел и отвел глаза в сторону. В иллюминатор заглянуло выцветшее осеннее небо. Мне стало стыдно, словно я украл это дружеское спасибо у замполита и у Витьки Безручко.

Я молчал и плохо соображал, что говорит адмирал. Я просто сидел как истукан и думал совсем о другом. Я думал: если встречу Елку, то обязательно скажу ей, что Витька Безручко, конечно, не Шаляпин. До Шаляпина ему как до луны. Но все же он хороший парень. Это точно. И еще я расскажу ей про этот шторм и про то, что Витька в самом деле любит море.

Мы с Санькой Пузыревым совершенно разные люди. В этом я убедился еще в первый день нашего знакомства.

Поезд Москва — Владивосток мчался по Забайкалью. У окна вагона стоял парень в ковбойке и синих спортивных шароварах. Он был небольшого роста, с круглой, словно арбуз, головой, на которой смешно торчал соломенный чубчик. Парень смотрел сквозь серое немытое стекло на разлапистые ели и восхищался:

— Красотища-то какая!

«Так-так, так-так, так-так, так-так», — поддакивали ему колеса.

— Подумаешь, обыкновенные елки, — небрежно бросил я.

— А у тебя все в порядке? — парень повернулся ко мне и пальцем постучал по соломенному чубчику.

«Ха-ха, ха-ха, ха-ха, ха-ха», — противно смеялись колеса.

Мне стало грустно.

— Остряк-самоучка, — сказал я.

Хлопнула дверь. В вагоне запахло углем и снегом.

— А ты в тайге ночевал? — неизвестно почему спросил парень и улыбнулся широким ртом.

Я молчал. Мне нечего было ответить, так как я никогда не ночевал в тайге.

— Тайгу понимать надо. Когда узнаешь ее, поймешь, что она и из окна вагона красивая, — парень произнес это голосом, которым обычно разговаривает старая учительница с провинившимся учеником.

— Это ты в книжках вычитал? — ехидно спросил я.

— Зачем в книжках? Своим горбом попробовал, — ответил парень и протянул мне руку: — Санька Пузырев, бывший строитель Ангарска.

— Игорь Безродин, — буркнул я и пожал руку «бывшего строителя».

Поезд Москва — Владивосток мчался по Забайкалью. Могучие ели и лиственницы бежали мимо окон вагона. Справа, провожая нас, петляла прозрачная голубая речушка.

Бодро стучали колеса. Поезд бежал навстречу солнцу. Мы ехали на восток, где должна была начаться наша военная служба.

А это вообще-то очень заманчиво — открывать для себя новые города и станции со смешными названиями Могоча, Сковородино, Магдагачи. Кто придумал эти имена? Когда? Наверное, тогда, когда на упругую промерзшую землю тайги ложились первые рельсы. В те времена парни ломами пробивали сопки, руками валили здоровенные ели и спали у костра. Это была романтика. Сейчас на помощь людям пришли машины. Прогресс… Так нам говорили в школе. А где романтика? На этот вопрос я ответить не могу, я не знаю, где романтика. А Санька, наверное, знает. Во всяком случае, он делает вид, что знает, и все время торчит у окна. Первого попавшегося парня он тащит к окну и, размахивая руками, что-то ему объясняет. Я слышу его любимое:

— Ну и красотища!..

А красотищи-то никакой и нет. Могоча есть. Могоча, а не Москва. Это понял бы и двухлетний ребенок, а Санька не может.

В одном из городов наш вагон стоит целые сутки. Мы моемся в бане, а потом смотрим в городском кинотеатре новый фильм «Америка глазами француза». На экране показывают женщин. Они похожи друг на друга, словно изготовленные по стандарту красивые вещицы, даже улыбаются одинаково.

Я сижу в темном зале рядом с Санькой и во все глаза смотрю на экран. Женщины мне нравятся. Санька толкает меня в бок и скучно произносит:

— Дежурные улыбки…