Читаем Пересекая Африку онлайн бесплатно

Верни Ловетт Камерон

Среди имен исследователей Африки, которым мы обязаны вашими современными представлениями об этом континенте, имя британского морского офицера шотландца Верни Ловетта Камерона, пожалуй, одно из наименее известных советскому читателю. Объясняется это, видимо, прежде всего тем, что Камерон был современником и в известной степени соперником таких ярких фигур, как Дэвид Ливингстон и Генри Стэнли, и их слава отодвинула его в тень. Есть несколько изданий книг Ливингстона и Стэнли в переводах на русский язык, Камерону же до выхода в свет в 1973 г. специальной работы об открытии и исследовании Африки[1] посвящены были, по существу, лишь короткие справки в нескольких энциклопедических изданиях. А между тем результаты путешествия Камерона, длившегося с марта 1873 по ноябрь 1875 г., дают ему несомненное право на почетное место в ряду исследователей Африканского континента.

Верни Ловетт Камерон родился 1 июля 1844 г. в семье священника. Семья была небогатая, и после окончания средней школы 13-летний юноша, вместо того чтобы продолжить образование в каком-нибудь из университетов, поступает в августе 1857 г. на флот. После недолгого пребывания на учебном корабле «Илластриес» он в том же году начинает службу на боевых кораблях флота ее величества королевы Виктории. Первый офицерский чин Камерон получил в 1860 г., а через пять лет был уже лейтенантом. Ему пришлось плавать в Средиземном морс и у берегов США, в Индийском океане и в Красном море, он стал опытным моряком, был награжден боевой медалью. Но в 1870 г. морская карьера Камерона оборвалась, и он оказался в офицерском резерве без особых перспектив на дальнейшее продвижение по службе.

Именно в это время он и обратил внимание на изучение Африканского материка, тем более что поводов к тому было вполне достаточно — Камерон сам подробно и откровенно о них пишет. После множества хлопот и треволнений он в конце концов возглавил экспедицию, официальной целью которой были розыски выдающегося английского путешественника Дэвида Ливингстона. Это предприятие и принесло Камерону в конце 70-х годов прошлого века широкую и заслуженную, хотя и довольно кратковременную, известность.

И сам Камерон, и те, кто о нем писал, главное внимание обращали на географический аспект результатов его экспедиции. Здесь нет ничего удивительного: со второй половины 50-х годов XIX столетия в географическом изучении внутренних районов Африки начался своего рода бум. Весной 1872 г., когда оставшийся не у дел 28-летний лейтенант флота предложил свои услуги Королевскому географическому обществу в Лондоне, этот бум был в самом разгаре. За предшествовавшие полтора десятилетия в исследовании географии Африканского континента было сделано едва ли не больше, чем за три с лишним столетия до того. Но каждая последующая экспедиция, давая ответ на те или иные вопросы, одновременно порождала по меньшей мере столько же новых, в свою очередь требовавших ответа.

Не случайно поэтому Камерон, официально вызвавшийся возглавить экспедицию по розыскам Ливингстона, о котором не было никаких известий с 1869 г., одновременно предлагал Географическому обществу развернутую программу обследования бассейна Конго ниже арабо-суахилийского торгового поселения Ньянгве, куда он намерен был добраться, пройдя предварительно через горный массив Вирунга между озерами Танганьика и Виктория, где не бывал еще ни одни европеец. Это предложение вполне соответствовало основному направлению географических изысканий в Африке, каким оно определилось к началу 70-х годов. И, забегая вперед, скажем, что Камерон имел законное основание гордиться тем, что ему удалось совершить во время путешествия.

В самом деле, он стал первым европейцем, который пересек центральные области Африканского материка к югу от экватора с востока на запад (в противоположном направлении — из Анголы в Мозамбик — такое путешествие впервые проделал португалец Ф. да Силии Порту в 1852–1854 гг.). Пройдя от океана до океана, Камерон попутно ликвидировал многие из «белых пятен», которыми изобиловала карта этих областей к тому времени: именно ему принадлежит честь открытия стока оз. Танганьика в бассейн Конго, именно он неопровержимо доказал, что р. Луалаба — это верхнее течение Конго, крупнейшей реки континента и одной из величайших рек мира. У нас еще будет возможность остановиться на заслугах Камерона перед географией.

Но эти открытия не исчерпывают вклада Камерона в мировую науку. Едва ли меньшее значение имели для нее те богатые историко-этнографические материалы, какие путешественник собрал за два года и восемь месяцев труднейшего пути. Ведь Камерон, опять-таки впервые, описал по личным впечатлениям обширные области на югo-западе нынешней Республики Заир и на северо-востоке сегодняшней Народной Республики Ангола. На всем протяжении своего маршрута он внимательно наблюдал за обычаями населения, его основными занятиями, постройками, интересовался его религиозными представлениями. Его подробные и исключительно добросовестные описания, скажем, магических обрядов у народов луба и чокве до сего времени не утратили научной ценности.

Не меньший, если не больший интерес представляют свидетельства Камерона о политической обстановке в глубине континента накануне колониального раздела Африки, а отсюда — и об изменении этнической карты этой ее части. Дело в том, что резкие политические перемены на огромном пространстве от побережья Индийского океана до великих африканских озер как раз с начала XIX в. вызвали крупные миграционные процессы, значительно усложнившие картину размещения различных этнических общностей не только к востоку, но и к западу от великих озер, т. е. в бассейне Конго.

В результате всех этих перемен политическая и этническая карта той части Африканского материка, по которой проходил путь экспедиции Камерона, отличалась, с одной стороны, большой пестротой, а с другой — крайней неустойчивостью. На восточном побережье номинально признавался суверенитет занзибарских султанов. Считалось, что их власти подчиняются и глубинные области материковой части сегодняшней Танзании вплоть до Таборы, где даже стоял султанский гарнизон из наемников-белуджей. Но на практике возможности занзибарского правительства эффективно осуществлять эту власть были ничтожны. Главной силой здесь были арабские купцы со своими военными отрядами и вожди отдельных племенных объединений африканцев, в первую очередь входивших в состав большой семьи племен ньямвези (ваньямвези). В конечном счете именно взаимоотношения между этими племенными объединениями и купцами и определяли реальную политическую обстановку на пространстве между берегом Индийского океана и оз. Танганьика.

Уровень общественного развития коренного населения здесь еще не достиг рубежа формирования классового общества, поэтому не сложились и сколько-нибудь крупные и стабильные раннеполитические образования — такие, как, например, у народов Межозерья (Буганда, Руанда, Буньоро) или западнее Танганьики, в верховьях Конго (Луба). Поэтому огромную роль в том, как складывалась политическая обстановка, играли такие факторы, как большая или меньшая степень предприимчивости, ловкости и военной удачи того или иного правителя; притом даже при благоприятных условиях созданное удачливым предводителем политическое образование почти никогда не в состоянии было пережить своего создателя. Но и таких удачливых было немного: Мирамбо, Мсири — вот, пожалуй, и все, кого можно назвать.

Совершенно иначе выглядела социально-политическая структура обществ водораздела Конго и Замбези и прилегающих районов, где Камерон появился после переправы через оз. Танганьика. Ко времени его экспедиции эти общества имели уже многовековую историю политической организации, немалый опыт торговых и культурных контактов с прибрежными районами как Индийского, так и Атлантического океанов, развитые системы религиозных верований и мифологии. Скажем, раннегосударственное образование Луба к моменту его посещения Камероном завершало третье столетие своего существования.

У народа луба и родственного ему соседнего народа лунда уже была, пусть и в достаточно примитивных формах, центральная власть наследственных правителей, хотя и не располагавшая еще постоянным бюрократическим аппаратом. Управление на местах оставалось за локальными вождями, зависимость которых от верховного правителя (мулохве у луба, мвата-ямво у лунда) выражалась в более или менее регулярной дани, в предоставлении воинских отрядов, а также в участии в крупных собраниях вождей, одно из которых описывает Камерон.

Отсутствие сколько-нибудь развитого административного и фискального аппарата путешественник четко зафиксировал в своих записках: о том, что такого аппарата не было, свидетельствует непрерывное передвижение мулохве Касонго Каломбо по номинально подвластным ему областям. Таким путем правитель, с одной стороны, кормил свой придворный штат, достигавший уже огромных размеров, а с другой — каждый такой «визит» (более напоминавший нашествие) подтверждал верховную власть мулохве в данном районе. Соответственно перемещалась и столица, а вернее, ставка правителя (мусумба); об этом тоже пишет Камерон. Короче говоря, и его книге перед нами предстает картина, довольно схожая с «подюдьем», практиковавшимся, например, в раннем Киевском государстве IX–X вв. Из всего этого можно сделать вывод, что у луба уже существовали отношения эксплуатации, хотя объектом ее служили еще общинные коллективы, а не индивидуальные их члены.

Камерон оказался в Луба в критический момент истории этого политического образования: накануне признания мулохве Касонго Каломбо своей даннической зависимости от Мсири — правителя княжества, которое было создано в Катанге (Шаба), незадолго до экспедиции Камерона одной из групп народа ньямвези, мигрировавшей в бассейн Конго с территории современной Танзании. Тем больший интерес представляют подробные и выразительные заметки путешественника о социально-политической организации Луба.

Не следует забывать и то, что соседнее с Луба государство Лунна Камерон увидел и частично описал первым из европейцев, почти на год раньше немца П. Погге, которого обычно считают первооткрывателем этого государственного образования (правда, именно Погге мы обязаны подробным описаниям Лунда)[2].

И совсем иную политическую обстановку Камерон встретил в центральных районах Анголы. Здесь существовало несколько рыхлых и слабых владений, полностью зависевших от португальцев, причем даже не столько от колониальной администрации в Луанде или Бенгеле, сколько от купцов-работорговцев и плантаторов-рабовладельцев. Часть этих объединений была «осколками» периферийных административных единиц некогда могущественного средневекового раннеполитического образования Конго. Другие сложились уже в результате миграционных процессов, вызванных деятельностью португальских работорговцев (среди таких образований были и довольно крупные, например Имбангала, оставшееся севернее маршрута Камерона).

Читая записки путешественника, невозможно избавиться от впечатления, что большинство увиденных им африканских политических организмов находилось в состоянии упадка. И оно действительно было так в 70-х годах прошлого века. В таких раннеполитических объединениях, как Луба или Лунда, это отчасти вызывалось внутренними социально-экономическими причинами: распадом родовых связей, ростом имущественного неравенства, усилением на такой основе местных вождей. Но в несравненно большей мере причиной подобного упадка послужила работорговля — португальская в Анголе и в верховьях Замбези, арабская в Восточной Африке и в верховьях (Конго. Она сыграла огромную роль и в политических и в этнических процессах, оказав сильнейшее разрушительное воздействие на судьбы населения внутренних областей Африки.

Работорговле — ее формам, результатам, возможным мерам противодействия ей — Камерон уделил одно из главных мест в своей книге. Объяснялось это как субъективными его взглядами, так и общим отношением к работорговле, существовавшим в Великобритании «на протяжении всего XIX века. Такое отношение было в целом отрицательным, хотя конкретная деятельность британских правительств по пресечению работорговли была весьма противоречива. Но объективно в конкретной исторической обстановке второй половины XIX в. Британия, в частности ее правящая верхушка, действительно была заинтересована в ликвидации африканской работорговли.

Британский капитализм сам в немалой степени вырос именно на торговле черными невольниками. На протяжении XVII–XVIII вв. британские купцы и моряки были активнейшими ее участниками, и многие крупные состояния в Британии сегодняшней восходят как раз к этой позорной странице мировой торговли. Но к началу XIX в. обстановка начала быстро меняться. Победа американцев в войне за независимость (1775–1783) лишила Великобританию большей части североамериканских колоний. Теперь британские правящие круги уже не интересовало поддержание экономики молодых Соединенных Штатов, которая в немалой степени продолжала строиться на использовании рабского труда до самой гражданской войны 1861–1865 гг. Больше того, в Лондоне не так уж мало было влиятельных людей, которые считали прекращение поставок невольников за океан весьма эффективным средством политического давления на заокеанскую республику.