Читаем Помнишь ли ты?.. Жизнь Имре Кальмана онлайн бесплатно

Уважаемый читатель!

Вы держите в руках шлягер.

Поверьте, это не рекламный зачин, а всего лишь попытка определить жанр книги, способ общения. Возможно, делать этого не следует. Общение с книгой — процесс почти интимный. Посредник нужен здесь не больше, чем зрячему поводырь.

Зачем в таком случае писать предисловие?

Несколько лет назад в одном из наших музыкальных театров мне довелось увидеть спектакль оперетты с лихим названием «Браво, маэстро!». Главными героями в нем оказались… Имре Кальман и Вера Макинская. Чем вдохновлялись авторы, я понял, прочитав эту книгу; очевидно, они прочли ее раньше.

Странный удел великих артистов и художников: обывательское сознание почему-то жаждет отождествить творение с творцом, поставить знак равенства между автором и его героем. Быть может, какую-то роль тут сыграла и литература.

Роман-биография, жанр, пользующийся повышенным спросом, принес, благодаря своим обоим составляющим (и взаимоисключающим) понятиям, столько же пользы, сколько и вреда. Пробуждая интерес к личности художника и к его творчеству, он в значительной степени упрощал, чтобы не сказать — вульгаризировал, и то, и другое. Конечно, создатели жанра, его классики — Цвейг, Тынянов, Моруа, Стоун, Булгаков… — оставили нам замечательные произведения, соединяющие глубокое исследование с беллетристикой. Но эта счастливо найденная форма популяризации довольно быстро стала достоянием литературных ловкачей: она все больше превращалась в бульварное чтиво, все дальше уходя от историко-литературной биографии.

Вслед за литературой это благодатное «поле» бросились возделывать кино и телевидение, тоже снимая недурной урожай. Причем особенно «везло» композиторам. Стоит вспомнить мифических персонажей фильмов Г. Рошаля о Мусоргском, Г. Александрова о Глинке, И. Таланкина о Чайковском… Правда, они не идут ни в какое сравнение с бесчисленными экранными версиями судьбы Верди, в которых великий маэстро — готовый персонаж лирико-романтической оперы на собственную музыку. А французский телесериал о Жаке Оффенбахе — это просто первосортная оперетта, где «Моцарт Елисейских полей», трагический создатель ликующей музыки, выступает попеременно в амплуа простака и комика-буфф, только что не отплясывающего свои бесовские канканы.

Но особенная «удача» выпала на долю Иоганна Штрауса. Тут уж впору говорить о целой киноопереточной Штраусиане. Она началась «Большим вальсом» и, боюсь, «Прощанием с Петербургом» отнюдь не закончится.

Так что создатели оперетты о чете Кальман имели, возможно, самые благие намерения, но никакой Америки не открыли, а, скорее, набрели на давно разрабатываемую жилу, где у старателей изначально сложились незыблемые традиции и неписаный свод правил: вместо реальных сложностей судьбы реального художника (а судьба художника всегда сложна и драматична) — расхожие драматургические клише, вместо живого человека — персонаж обывательского мифа… И так до самого конца цепочки неизбежных превращений и подмен: подлинных конфликтов — в эффектные сценические qui pro quo, а сложных переплетений драматического и смешного (что, собственно, и есть жизнь) — в мелодраму и фарс.

Возможно, дойдя до этого места, нетерпеливый читатель, не любящий к тому же, как все нормальные люди, отвлекаться на предисловия, поспешно пролистает оставшиеся страницы в полной уверенности, что смысл предупреждения он уже уловил и, если догадка верна, предстоит заманчивая встреча с любимым легким жанром и душкой-героем по имени Кальман под аккомпанемент знакомых с детства и навечно поселившихся в душе упоительных мелодий… Тот, у кого в душе не звучат эти мелодии, просто не возьмет в руки эту книгу.

Подождите! Ваша догадка не верна! Встреча с Кальманом не состоится! Ни с ним, ни с его музыкой. Все сказанное приложимо к совершенно другому действующему лицу. Автор этой книги, этого романа, и есть его главная героиня. Примадонна — она.

Прелестное название «Помнишь ли ты?..» (память услужливо подсказывает: «как счастье нам улыбалось…») с абсолютной полнотой отражает авторские намерения: еще раз пережить минувшие четверть века совместной жизни, годы, полные головокружительных поворотов… Еще раз пройти феерический путь от полуголодной, полунищей «красотки кабаре» до Первой леди «королевства Кальмана», заставив, как это нередко бывало в истории и литературе (и в оперетте, добавим), потесниться всех родовитых аристократок и титулованных особ: графиню Эсгерхази, «Графиню Марицу», «Герцогиню из Чикаго», «Принцессу цирка» и «Королеву чардаша». И не будь этого прецедента, вряд ли смогла бы через два года супружеского счастья войти на равных в это королевство еще одна Золушка Уличная певичка с Монмартра, повторив тот же сияющий путь «из грязи — в князи». И судьба ее на удивление схожа с судьбой Веры Макинской, Верушки Кальман, вплоть до прямых сюжетных совпадений: Нинон, Рауль, Виолетта — Агнес Эстерхази, Кальман, Вера; красочный бал художников на Монмартре — роскошная премьера в театре «Ан дер Вин»; забытая, всеми покинутая, стынущая под дождем Виолетта — и забытая, никому не нужная Вера, мокнущая под венским ливнем, поскольку она так и не смогла выклянчить зонтик у театральной привратницы.

Со страниц книги госпожа Кальман беглой скороговоркой признается в этих совпадениях с опереттой «Фиалка Монмартра», задуманной как бы в ее честь: «…в память о бедной девушке, обуреваемой большими желаниями».

Нам предстоит проследить путь превращения желаний в свершения.

Впрочем, не этот ли «Светлый путь» от кухарки до члена правительства, от Золушки до принцессы, от безработной статистки до «звезды» — путь, похожий на бег с препятствиями, где на старте честная бедность (или бедная честность), а на финише награда в миллион долларов (крон, рублей…), преодолеют и Сильва Вареску, и Одетта Доримонт, и граф Тасило, и Мистер Икс, и еще многие и многие герои и героини бесчисленных оперетт, музыкальных комедий, мюзиклов, бродвейских и голливудских шоу? Имя им легион. И что характерно, приток новобранцев в этот легион становился особенно многолюдным в самые трудные времена. Они — вечные спутники экономических и социально-политических потрясений. Легенда Монмартра хорошо прижилась и прекрасно себя чувствовала и в Вене, и в Москве, и в Старом и Новом Свете.

Поди разберись, чего больше в жизнеописании Веры Кальман подлинных событий и фактов или неизгладимой памяти о грезах бедной статисточки, у которой так много больших желаний — и никаких, даже маленьких, возможностей.

Или, может, подлинные события и факты так преломились в сознании бывшей девчонки, устремившейся в погоню за призом (или призраком) по имени «удача», что навсегда потерялась граница между жизнью и грезой, реальностью и мифом?

Боже избави ставить под сомнение истинность и подлинность воспоминаний Веры Кальман! Но угол зрения!.. Впечатление, будто не мемуары читаешь, а «красивый» роман. Не случайно у автора вырвется однажды обезоруживающе откровенная фраза: «Сколько прекрасных романов написано о любви прославленных людей, — мелькнула у меня мысль. — И как приятно их читать. В действительности же каждая женщина мечтает обзавестись собственным домом и семьей».

Как видите, предположение о стирании граней между жизнью и мечтой — это чисто мужская наивность. Так что всему свое время и место: «Я взяла „Фауста“ Гёте и принялась разучивать роль Маргариты. Но работала без особого воодушевления: мечты у меня были совсем другие».

Трезвая девушка! Конечно, Маргарита — героиня не ее романа.

Временами книга начинает напоминать даже не роман, а знакомый образец голливудского стандарта. Или сюжет классической неовенской оперетты. Хотя допускаю, что это издержки моего прагматичного режиссерского мышления. Но, похоже, создатели оперетты «Браво, маэстро!» тоже попались на эту удочку. Очевидно, Вера Кальман предвидела подобное восприятие. А может быть, и рассчитывала на него. Во всяком случае, она не единожды укажет на подобное сходство. В одном месте, рассказывая о конкретной житейской ситуации, она предположит, что, «наблюдай эту сцену друзья Кальмана Ференц Лerap или Оскар Штраус, — они наверняка воспользовались бы ею в качестве сюжета или хотя бы вставного эпизода для оперетты», но дальше непременно заключит: «Однако я чувствовала себя отнюдь не как опереточный персонаж».

В другом месте она приведет слова, принадлежащие влюбленной героине из «Принцессы цирка», и скажет, что их вполне можно было бы отнести к ней, а потом снова как рефрен: «…хотя я вовсе не ощущала себя опереточной героиней».

Что ж! Значит, наши ощущения не совпадают.

При том, что Вера Кальман написала книгу подкупающе искреннюю, откровенную, без тени позы или желания себя приукрасить для женщины это, наверное, акт незаурядного мужества, — она, при всей своей трезвости, практичности и несентиментальности, ощущала себя именно героиней и именно оперетты. И трудно было ожидать чего-то иного, если помнить, что Вера Кальман двадцать пять лет прожила с Богом музыки, сотворившим свой особый музыкальный мир. Могла ли она, приобщившись Бога, Императора (так называли Кальмана), в свои неполные семнадцать лет не ощутить себя обитательницей этого блистающего мира и удержаться от искушения примерить один из его роскошных костюмов? А девушке в семнадцать лет какое платье не пристанет? Оно и пристало. Да так накрепко, что стало кожей, а не платьем.

Однако чувствовать себя обитательницей этого мира или быть погруженной в него — не одно и то же. Широко и непринужденно пользуясь всеми его благами, Верушка, судя по всему, чувствовала себя в нем достаточно чужой. Мир Кальмана во многом остался для нее загадкой. Она и не стремилась ее разгадать. Возможно, причиной тому была слишком большая разница в возрасте (ей семнадцать, ему под пятьдесят), возможно, нечто иное.

Этот мир остался бы загадкой и для нас, если бы не мемуары самого Кальмана и, что самое главное, если бы не его обворожительная музыка, столь понятная и близкая нашему эмоциональному складу и нашему мировосприятию, что в России она оказалась более жизнестойкой и чувствует себя больше дома, чем на собственной родине.

Феномен непреходящего воздействия этой музыки, ее властной заразительности занимает умы ровно столько времени, сколько она сама существует. Так что впору говорить действительно о загадке Кальмана. Кстати, прошедший сравнительно недавно советско-венгерский фильм так и назывался — «Загадка Кальмана». Он не избежал участи других, уже упомянутых фильмов о композиторах и еще больше смахивает на оперетту. Может, именно потому, что в его сценарной основе те же воспоминания Веры Кальман. Плюс музыка и сцены из оперетт. Понятно, что к разгадке нас он не приблизил. Однако серьезный, тонкий прозаик Юрий Нагибин — один из авторов сценария, — для которого, по его собственному признанию, Кальман «не просто важен, а важнее многого другого, да и не для меня одного»[1], может быть, ближе других подошел к одной из возможных разгадок феномена Кальмана, а заодно и этих мемуаров, написав уже после фильма книгу «Блестящая и горестная жизнь Имре Кальмана».

Книга эта не более чем беллетризованная реминисценция на тему беллетризованных воспоминаний Веры Кальман. Во всяком случае, в той части, что посвящена непосредственно Вере. Но, изложенные другим рассказчиком, увиденные под другим углом зрения, те же действующие лица и те же события приобретают совершенно иную смысловую подоплеку, иную психологическую мотивацию. И мы с каким-то запаздывающим пониманием, приходящим уже после прочтения, начинаем осмыслять роль Веры — жены, спутницы, матери троих детей — в жизни и судьбе Имре Кальмана — мужа, отца, просто человека. Блестящей жизни, если речь идет лишь о композиторе, если видеть и помнить только нескончаемую череду триумфов, мировую славу, огни рампы, искрящееся в хрустале шампанское, сияющие лаком бока «кадиллаков», миллионное состояние… Если видеть ослепительную Верушку, ее «девичье лицо такой светлой и радостной красоты, что вторично будет явлена человечеству спустя годы и годы в образе юной Мэрилин Монро. То же золото волос, синь глаз, кипень зубов в большой легкой улыбке, та же нежнейшая кожа, совершенная линия шеи и плеч… Длинные ноги, осиная талия, долгое юное тело…»[2].

…И жизни горестной, если вспомнить, что ослепительный, гармоничный и радостный музыкальный мир создавал одинокий труженик, не умеющий веселиться и развлекаться, прозванный угрюмым медведем, человек «с легкой рукой и тяжелым сердцем» — неуверенный, до смешного суеверный, отчаянный меланхолик и пессимист… Если понять бесконечное одиночество творца, боготворившего блестящую Верушку в манто из платиновой норки, заботливую, практичную, живущую так обнадеживающе близко и так безнадежно далеко: «Между Шиофоком на берегу Балатона, где родился я, и уральской Пермью, где родилась ты, пролегла целая пропасть. Образ мыслей у каждого из нас разный». Кальман создавал мир оперетты. Вера в этом мире жила и ощущала себя его героиней. Но самое поразительное, что суть этого мира, его плоть и кровь — музыку! — она почти не слышала. А уж чужая музыка и вовсе отторгалась.

Кальман, оказывается, с искренним восхищением относился к музыкальному новаторству, в особенности к мастерам джаза: в его доме бывали Джордж Гершвин, Кол Портер, Пол Уайтмен.

Кальман, оказывается, встречался в Будапеште с Клодом Дебюсси в пору, когда тот открыл для себя венгерскую народную музыку, влюбился в нее и, как пишет Нагибин, заклинал шире пользоваться ею. Не копировать, а попробовать передать ее свободу, скорбь, ритм и дар заклинания.