Читаем Веселые рассказы онлайн бесплатно
Веселые рассказы
Он за гениев почитал Шекспира, Моцарта, Микеланджело, Ван Гога, Достоевского, Рембо и отчего-то Витгенштейна. Хотя каким образом Витгенштейн затесался в эту компанию, Макс отказывается объяснять, он прочитал только половину трактата философа, занес того в неоспоримые гении и тем остался доволен. Таким образом, всего их было восемь. Включая Макса. Картина на обложке: Базельская Пляска Смерти, копия Д. Р. Фейерабенда, 1806, Базельский исторический музей. Содержит нецензурную брань.
Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза / Современная русская литература– Я хочу свернуть на встречную полосу уже два года. Даже перестал водить машину, и что? Хотел прыгнуть под поезд метро.
Иногда даже отвечать не нужно.
– Я так больше не могу. У меня все хорошо, я здоровый мужик, не понимаю, вы думаете я жалуюсь? Я не жалуюсь. Я ненавижу тех, кто жалуется. Те, кто жалуются, постоянно говорят, что все с ними плохо обращаются, а это я с людьми плохо обращаюсь, хе-хе, нет, если серьезно, я конечно принципиально стараюсь не травить людей. Но иногда жизнь так складывается. А я что, это не я, в принципе у меня все хорошо. Так вот, эта штука меня сильно раздражает, вы же понимаете? Я не могу себе позволить такой ерунды, у меня семья, дети в университете, собственный бизнес. Ну, можно и так сказать… На самом деле, не бизнес, а дело, совместное. Нет, на жизнь грех жаловаться, я как со школы вышел сразу в институт поступил. Ну, тогда сами знаете получше учили, я вот что скажу: не пойму, чего сейчас в университеты поступают, толку никакого. Я смотрю на них, думаю: «и че ты четыре года делал, дебил?»
Нет, я не говорю, что тогда все было хорошо. Кто так говорит вообще? Но тогда хоть что-то было хорошо, а сейчас что?
– Наверное, сейчас ничего?
– Вот именно что. Работы нет вот, сын мой хочет устроиться на работу, а выходит только официантом спину гни, да и хрен знает распределят его или нет. Вот меня как-то в Воронеж распределили – и ничего, город хороший. Там у меня даже девушка была, познакомились, чин-чином, ну как оно бывает, знаете…
Иногда они созванивались и говорили часами. Но даже после того, как оператор телефона доверия выслушала все о внутренней и внешней политике, о его проблемах с детьми, о его одиночестве, о Высоцком, о девяностых, о смерти, о потере близкого, о проблемах с сердцем, о переедании, курении, о шлюхах, которые с ним были только ради бабла, Евгений Елизаров не смог пересилить себя и выехал на встречную полосу через три года.
– Телефон доверия, здравствуйте.
Женский голос в телефоне, в карточке она записала “женщина среднего возраста” из-за ее визгливого, хриплого шепота.
– Скажите, что мне делать, мою дочь хотят госпитализировать из-за попыток суицида, но ведь она же не всерьез, зачем ее в госпиталь забирать? Дома ей точно будет лучше, я просто с вами советуюсь.
– Я понимаю. Может быть, вам с ней поговорить?
– Да нет, не понимаете вы, я ведь никогда не могу сказать “нет”, вы поймите – все мной пользуются постоянно, это трудно для меня, но девушка, скажите, как можно говорить “нет”, когда люди на тебя надеются, зависят?
– Тяжело, разумеется. Может быть, вы могли привести пример такого случая?
– Да нет, ты не понимаешь, это долго сейчас вспоминать, но вот сейчас мне говорят отдать дочь докторам, а я не могу, нет, это невозможно, что она будет делать без меня? – – Подумай сама, я ей нужна… Она ведь такая неприспособленная…
– Если вы считаете, что госпитализация не обязательна…
– Да нет же! Считаю, может, и нужна, если врачи так говорят, но не могу же я с ней лечь. У меня столько обязательств на работе.
– Может быть, ей станет лучше, если ее будут выслушивать и придут к какому-то заключению?
– Нет, ей не станет лучше. Ладно. Она уже встала, нужно идти. До свидания.
– До свидания.
До конца смены осталось полчаса. Она читает Боэция и в философии никогда не может продвинуться дальше Монтеня. Кажется, на шестнадцатом веке и кончается горизонт ее мысли. Удивительно, как она могла закончить Тюменский психологический факультет. Преподаватели ее любили. Мало кого может раздражать посредственность и смиренность. Она это знает, но не осознает. Потому и ходит по улице, опустив глаза, потому краснеет от чужой грубости и несправедливости, потому слушает людей, берет дополнительные смены, а выслушав, отпускает, едва не прочитав молитву и не перекрестившись. Но этого делать нельзя, ведь она даже не верит в Бога.
Последний звонок на сегодня – это глухой голос молодого еще человека, точнее, она догадывается, что он еще молодой, по пробивающимся ноткам оживления в голосе, хотя и кажется, будто говорит старик.
– Хочу, чтобы кто-то знал.
– Я вас слушаю.
– Ну, слушайте. У меня дозы на двоих хватит, даже на троих.
– Вы страдаете от наркозависимости?
– Нет, не страдаю. Это другие страдают.
– Вы несчастливы от этого?
– Нет, я несчастлив в общем, а не от чего-то. Какая разница! Я звоню только чтобы сказать, что не хочу умирать в одиночестве.
– Я уверена, что у вас есть близкие люди, о которых вы забыли, и их оставили в одиночестве.
– Знаешь что? Я не трахался уже год. Если у тебя действительно телефон помощи суицидникам, так помоги мне.
– Простите, в этом я не могу вам помочь.
– Даже на краю смерти! Вот именно поэтому жить не стоить, с женщинами невозможно договориться, все требуют гарантий, что за секс что-то получат.
– Может, если вы будете искать лучше…
– Раньше, конечно, было лучше. Вам это часто говорят? Я скучаю по времени, в котором не был. (Смешок)
– Когда можно было покупать себе жен и продавать дочерей?
– Вы всегда отвечаете на полном серьезе даже если вам говорят ерунду. Так и повеситься недолго.
– Вы не говорите ерунду. То, что вы смеетесь или иронизируете, не отменяет того, что вы говорите правду.
– Да ну тебя к черту, ты не понимаешь, что я говорю?
– Вам одиноко, но…
– Не важно. Я собираюсь покончить с собой, это решено. Но умирать в одиночестве я не хочу. Скоро придет мой товарищ, а пока ты займи меня. Во что ты одета? Надеюсь, в белый халат.
– Расскажите о своем товарище.
– Я его едва знаю. Обычный торчок. Ну, как торчок, начинает пока, интересно. Придет и попробует со мной.
– Вы ему предложите дозу?
– И не только, он будет со мной за компанию.
– Вы скажете ему о том, что доза смертельная?
– Черта лешего, я хочу умереть уже год и боюсь, а он-то точно откажется, хотя я знаю, что ему жить не надо и надоело давно.
– Вы этого не можете знать.
В телефоне слышится звонок в дверь.
– Ну ладно, до свидания.
– Подождите пожалуйста, я хочу…
– Нет уж, поздно. Жалеете, что не сказали, во что одеты? А надо было раньше думать.
Вот улица, по которой она идет, закрывает лицо от колючего множества. Все же, последний разговор на нее подействовал угнетающе, раз диспетчер телефона доверия забыла перчатки. Ее плеер наполнен хоровыми сочинениями церковной музыки, особое место среди них занимает Окегем, но музыка кончается Бёмом. Бах ее нервирует. Все, следующее за Бахом – ужасает. Красота действует на оператора так сильно, что она избегает ее. Только наблюдение за гармонией, полной благочестия придает ей сил и терпения нести свою часть с тихим веселием. Так она идет (вот, смотрите, я иду), полная пустотой (пустота – это свобода), если ли что-то, что способно пошатнуть этого человека (в одном только утвердиться, и тогда – цельность), она будет такой до последнего вздоха, незаметная и никем не увиденная, но она видит и замечает. (Что толку в том, что тебя увидят? Кто может тебя увидеть?).
– Девушка, помогите…
Поначалу она не замечает. Эта груда тряпок, рвотно-зеленых оттенков сидит на железной коляске, запах такой густой, что бомжа трудно разглядеть. Она и не хочет глядеть, замечает только свисающую с его головы длинную копну черных волос.
Она стоит только секунду, отходит назад. Он не может подняться на своей коляске по пандусу вверх.
– Вот тут ручки.
Она стоит неподвижно, делает было движение чтобы взяться за ручки, но не может, они кажутся ей сальными. Мгновенно ей чудятся блохи, которые должны перепрыгнуть на ее руки, хотя эта мысль и не оформляется полностью в ее сознании, погруженном в созерцании истин.
На полпути до магазина, она оборачивается – какие-то другие люди помогли бомжу на коляске. Она заходит в магазин и успокаивается, когда видит чистые полки с аккуратно разложенными упаковками еды.
Началось все с мелочи. Она съела много ягод шиповника. Потом она стала очень любить варенье из шиповника. Она стала срывать ягоды шиповника и есть прямо так.
На самом деле, она перестала вообще что-то есть, кроме шиповника, но нисколько не похудела, хотя мы думали, что это какой-то экстремальный вид веганства. В волосах она начала находить ветки и листики.
Клитор ее по вкусу напоминал барбариску. Так это началось, а закончилось тем, что ее суставы были вывернуты наружу, ветки проходили сквозь печень и вырывали артерии со всеми сосудами, вены, бледно-розовые, лежали на ней, как паутина. Она не могла дышать, потому что в трахее у нее распустились цветы. Зато ее освободили от занятий физкультурой. Мы старались держаться от нее подальше, особенно я, потому что я терпеть не могу барбариски.
Но она ходила за мной. Представляете какое зрелище, за тобой носится вывороченное кустом тело, которое с трудом дышит и булькает вместо разговора. Я много раз пыталась с ней порвать. Я говорила ей:
– Послушай, нам было весело и все такое, но я не готова к серьезным переменам в жизни.
Ответом мне были только бульканья. По ночам я стала запирать дверь, но она забиралась по стене и открывала окна тонкими, гибкими ветками. Вскоре весь мой подоконник походил на цветник старой сумасшедшей.
Все говорили мне, что я слишком помешана на внешности и не замечаю внутреннего. Но я видела ее внутренности, точнее, не хотела их видеть.
– Сами то вы с ней не тусите, почему я должна сидеть и придавать форму ее листве?
– Потому что ты хороший человек.
В конце концов я сдалась. Она сидела у меня в комнате – из своей комнаты ее выгнала соседка. Я занималась своими делами, она готовила мне чай из шиповника.
Я как-то сказала ей, чтобы она хотя бы убирала проклятые ягоды за собой, но она не слушала. Она обнимала меня всеми своими ветками.
В своих волосах я стала находить листики. Она трогала меня постоянно, и я чувствовала, какие у нее крепкие ветки, и в конце концов она проросла и в меня.
– Ну вот, я же говорила, этим все и кончится, – жаловалась я своим друзьям.
– Но зато теперь она не чувствует себя одинокой.
– Так то оно так, но лучше бы я ее убила, – вздыхала я и обматывала бинтом дырку в руке, через которую росла ветка. Это было очень больно, но тут уже ничего не сделаешь. В кишечнике моем поселились птички-синички. «Пожалуй, в этом что-то есть», – подумала я, когда легкие стали покрываться зеленью.
В конце концов двери нашей комнаты не открывались из-за зелени. Мне говорили, что это романтично. Что мы образец идеальной пары, ведь мы все время вместе. Любовь, говорят они, это всегда быть вместе. До конца жизни.
Электричество в моей комнате взбунтовалось. Оно работало не в том направлении. Все мои приборы заработали разом, и кажется, в них стало так много электричества, что они стали заниматься сексом между собой и производить уродливое потомство. У меня появился холодильник внутри мультиварки, мой компьютер соединился с моим феном, мой утюг звонит не переставая, и, чтобы ответить на звонок, приходится терпеть горячий пар на лице.
Но я уже привыкла.
Потом они стали нападать на меня. Их безумное либидо распространилось на все части моего тела. Я стала матерью десяти детей, которые беспрерывно размножаются и снова нападают на меня. Не знаю, чем все это кончится. Я пишу это письмо собственными волосами на своем животе, в котором через сетку сосудов и жира можно различить экран компьютера. Ко мне заходила женщина, у которой я снимаю квартиру, она потребовала, чтобы мы переселились, потому что квартира расчитана на одного человека, максимум небольшую нуклеарную семью, но никак не инцестный выродок. Я ответила, что нет никакого инцеста, если дети от тебя и тебя только, ну и может Стива Джобса.
Тогда она притащила охранника. Но охранник подумал, что спятил и так испугался, что действительно сошел с ума. Его забрали. Его сложно винить, я и сама не знаю, как к этому относиться.
Наконец, владелица комнаты зашла к нам, и ее тут же поглотили мои дети и электричество. Я четко осознала ее конструкцию, все нервные импульсы в ее мозгу стали моими, так что она вмиг просветлела и поблагодарила меня за то, что я прибавила ей немного импульсов и убрала ненужные. Теперь она просто присобачена к стене какой-то кровавой и липкой массой, половина ее мозга уютно подсвечивает нашу комнату. Но так дальше продолжаться не может. Пора наконец выбраться из этой комнаты, потому что один из моих внуков с синдромом гиперактивности постоянно натыкается на стены – кажется, раньше он был миксером и лампочкой, теперь он просто подсвечивается, что причиняет ему боль и начинает крутиться в разные стороны, расплескивая каловые массы и всякую жижу. Да. Пылесоса нам не хватает.
В общем, мы все проникли на этаж ниже к парню, которого я давно приметила. Я заранее извинилась перед ним за то, что его изнасилуют, но это ради благой цели, да и все равно этого не избежать. Вскоре и он согласился, что так гораздо лучше – всегда есть компания, никакой фрустрации. Мы захватили весь дом, потом улицу, потом появился муниципалитет, и нас стали расстреливать.
Но пули нас не брали. Единственное, до чего эти умники дошли, так это обернуть нас резиной. Мы оказались без электричества. Совсем. Мы умираем, нам страшно, очень страшно, потому что жить – это горячо, а умирать это никак, прошу вас, помогите нам. Мы лежим глубоко под землей, обернутые в резину, и все умирают один за другим.
Все вещи вновь становятся собой – телефон телефоном, компьютер компьютером. Они лишаются своей жизни и становятся вещами снова. Я не знаю, кем я стану, но пока что я просто превращаюсь в вахтершу с пятнадцатого этажа. Не слишком приятный сюрприз – обнаружить свою истинную сущность. У меня появляются неровно намазанная помада, целлюлит и ненависть. Конец.
У меня ничего не получается господи как можно было идти в писатели я стала писателем до того как осознала что это глупое самовлюбленное дело, почему я повторяю одно и тоже, какой-то ужас, а теперь будь добр сиди пиши, наверное можно еще пойти на нормальную профессию, копирайтинг например, синий, зеленый, голубой, красный, как радуга на передней стороне облака, которое наседает на землю, с утра было прохладно и легко дышать, но потом я опять выкурила пачку, нет, это полное дерьмо, никуда не годится, васильковое небо с розовыми вставками от рассвета, винсент ван гог тоже был одинок, отчего я по крайней мере не художник, они создают что-то.
Ну что, получается что-то? Хорошо пишется на крыше, было бы холодно если бы кровь не была такой горячей, это даже не моя кровь, голуби подлетают и пытаются поживиться чем-то, писатель который кого-то убил, вот оригиналка.
Можно писать буквы в любом порядке и получится текст, какая разница в каком порядке следуют за собой маленькие аккуратные буковки, такие милые, что хочется их съесть, и у каждой будет своя текстура на языке.
