Читаем По Рождестве Христовом онлайн бесплатно

Вторник, 7 марта 2006 года. Православная церковь чтит сегодня память Лаврентия Мегарского, Ефраима и Евгения. Ни о ком из них ничего не знаю. Но могу предположить, что они жили в одно время, раз их поминают в один день. Мысленно вижу всех троих посреди римской арены, в самый полдень. Святые редко умирают в своей постели, от старости. Ефраим стоит посредине, держа остальных за руки, чтобы вдохнуть в них мужество. Хотя, похоже, их ничуть не впечатляет рев диких зверей, доносящийся из-за железной решетки. Чернь теряет терпение. Гремят трубы. Цезарь слегка кивает. Медленно, с долгим скрежетом поднимается решетка. Я наблюдаю зрелище сквозь щели в деревянной трухлявой двери. Из-за моего малого возраста легионеры не обращают на меня никакого внимания. Скоро я побегу к матери Ефраима, сообщить дурную весть.

На левой стороне моего письменного стола возвышается стопка книг, посвященных горе Афон. Некоторые написаны монахами, другие историками. По большей части это тома в твердом переплете, черном или синем. Быть может, читая их, я обнаружу, кто такие были Лаврентий, Евгений и Ефраим. Я не спешу это узнать. Я уже заглянул в два-три тома, но прилежно, как меня просила хозяйка дома, Навсикая Николаидис, еще не изучил ни один.

Она сообщила мне о своем интересе к Святой Горе как-то вечером, две недели назад. Мы сидели в большой гостиной, освещенной одной лишь настольной лампой. Я придвинул ее к моему креслу, чтобы лучше видеть текст, который читал Навсикае вслух. Это была «Книга императрицы Елизаветы» Константиноса Христоманоса, издания 1929 года. Я как раз закончил главу и собирался пожелать хозяйке спокойной ночи.

— Останьтесь еще на минутку, пожалуйста, — сказала она. — Я хочу попросить вас о большой услуге.

Когда Навсикая Николаидис собирается сказать что-то важное, она слегка понижает голос. Эти слова она произнесла чуть слышно, наклонившись ко мне.

— Я бы хотела, чтобы вы разузнали побольше о горе Афон, выяснили все, что возможно, о монахах и монастырях. Я оплачу вам необходимые книги и вознагражу за труды. Думаю, вам будет довольно легко собрать эти сведения, учитывая, что вы знакомы с историей Византии.

Несмотря на то что мы живем под одной крышей уже пять лет, она упорно обращается ко мне на «вы». Не думаю, что она относится ко мне с меньшей симпатией, чем к Софии, своей домработнице, которой «тыкает». Возможно, она удостаивает меня множественного числа из-за того, что я студент. Г-жа Николаидис питает глубочайшее уважение к университетскому образованию.

Я предупредил ее, что лекции по византийской истории у меня были только на втором и третьем курсах и что изучение текстов того периода дало мне не так уж много, поскольку большую часть времени мы посвятили расшифровке почти нечитаемых рукописей.

— Византия меня никогда особенно не увлекала, — добавил я. — Запомнилось только, какой ужас царил тогда в судилищах. Людей при допросе нещадно пороли кнутом, в ремни которого вплетался свинец. По полу кровь ручьями текла. А если кто имел несчастье зевнуть во время суда, ему грозило немедленное изгнание из города… Что касается Афона, знаю только, что первые монастыри были там построены тысячу лет назад, в конце десятого века.

Она выпрямилась, насколько это может сделать женщина ее возраста, откинулась на спинку кресла и помолчала. Я посмотрел на ее тонкие пальцы, оставшиеся удивительно молодыми, на красивое кольцо с тремя алмазами, с которым она никогда не расстается. Ее просьба изрядно заинтриговала меня, поскольку до сегодняшнего дня г-жа Николаидис не проявляла ни малейшего любопытства к монашеской жизни. Ни разу мы не говорили с ней о православии, хотя оба родом из весьма святого места, с острова Тинос. И в большом книжном шкафу в гостиной, откуда я беру книги, чтобы читать ей, нет ни житий святых, ни писаний Отцов Церкви. Хотя в ее спальне есть византийская икона, образ святого Димитрия. Я заметил ее в тот единственный раз, когда вошел туда, чтобы выгнать кошку, залезшую через окно. Моя хозяйка ужасно боится кошек. Даже поручила мне кидать в них камнями.

— Если они повадятся в наш сад, мы пропали! — регулярно напоминает она.

«Может, она молится вечером, перед сном», — подумал я. Из кухни, где София смотрела телевизор, донеслось несколько выстрелов. Г-жа Николаидис повернула голову в сторону коридора и сразу же после этого прервала молчание.

— У закрытых обществ есть свои секреты. Я бы хотела, чтобы вы выведали и их тоже. Что за люди афонские монахи, откуда они, где берут средства? Вопрос только в том, располагаете ли вы малой толикой времени и хотите ли заняться этой работой.

Я чуть было не признался ей, что не имею ни времени, ни желания заниматься этим.

— У меня в этом семестре только один предмет — досократическая философия. Но надо еще написать курсовую работу, а я пока даже тему не подобрал.

— Тогда не будем больше об этом говорить. Не прощу себе, если вы из-за меня примете неправильное решение.

Ее учтивость побудила меня проявить больше сговорчивости. «Ведь не могу же я отказать ей в помощи».

— Я совсем не прочь прочитать несколько лишних книг, — уверил я ее. — Как скоро вам нужны эти сведения?

Она оживилась и, снова наклонившись ко мне, сказала:

— Как можно скорее! Не подумайте, будто я нетерпелива. Просто в моем возрасте неосторожно откладывать что-либо на потом.

С несвойственной ей торопливостью, опасаясь, быть может, как бы я не передумал, она достала из кармана платья новехонькую бумажку в пятьсот евро и вручила мне. У меня вдруг мелькнуло подозрение, что она намеревается оставить свое состояние монахам. «Видимо, хочет получше узнать своих будущих наследников».

Проходя через кухню, я обнаружил, что София смотрит вовсе не телесериал, как я думал, а вечерние новости. Сообщила мне, что американцы опять бомбили Ирак.

— Не жди, что Навсикая тебе что-нибудь оставит, — поддразнил я ее. — Она все собирается отдать афонским монахам!

София не ответила. Ее не пронять никакой шуткой, ничем не рассмешить. Она смотрит на жизнь разочарованным взглядом и обращает внимание только на то, что способно питать ее мрачное настроение. В каком-то смысле дурные вести радуют ее больше, чем хорошие. Я вышел в сад через кухонную дверь. Я живу в глубине усадьбы, в маленьком домике с кухней и ванной комнатой, где когда-то жил садовник.

На следующее утро, поскольку мне совершенно необходимо было съездить в центр, чтобы купить «Словарь досократической философии», издание Афинской Академии, я сделал крюк через книжный магазин на улице Зоодоху-Пиги, специализирующийся на религиозной литературе. Нехотя переступил порог, словно ребенок, которого силком тащат в церковь. Многочисленные обложки были иллюстрированы репродукциями византийских икон, по большей части образами Христа и Богоматери. Я не удивился, наткнувшись у входа на канделябр с зажженными свечами. Продавщица, женщина лет сорока с седоватыми волосами, напоминала монахиню. Может, из-за того, что была одета в черное. Однако я изменил свое мнение на ее счет, когда она вышла из-за кассы. На ней были элегантные туфельки на высоких каблуках, да и сами ноги выглядели отнюдь не безобразно. «Это любовница митрополита Коринфского», — подумал я.

Она предложила мне множество книг, начав с трех черно-белых фотоальбомов. Даже открыла один, чтобы я мог оценить качество снимков. Я увидел ряды черепов на полках. На каждом черепе значилось имя его владельца и дата кончины. Но она не дала мне как следует рассмотреть это мрачное фото. Поспешно перевернула страницу и показала старого монаха с вязанкой дров на спине, который шел по вымощенной камнями тропинке.

— Черно-белые фотографии лучше передают монастырский дух, чем цветные, — заметила она.

Замечание показалось мне дельным, и я сразу же почувствовал себя свободнее.

— А вы не знаете, в античные времена Афонский полуостров был населен?

— Должно быть, да. Ведь по преданию, когда там побывала Богоматерь, ее до крайности неприятно поразили античные статуи.

Я не спросил ее, как Богоматерь добралась до Святой Горы. Подумал: «Наверняка на корабле, по воле бурных ветров», поскольку с трудом представлял себе, чтобы она проделала этот путь пешком.

Я накупил много книг, в том числе и альбом с черепами, потратив на это половину денег Навсикаи, а заодно взял карточку магазина, который назывался «Пантократор». В Кифиссию вернулся на такси, сидя рядом с шофером. Тот спросил, что за книги у меня в сумке, и я ему некоторые из них показал. Он мне сообщил, что до женитьбы ездил на Афон по меньшей мере раз в год.

— Перестал, когда встретил свою будущую жену. У нас родился ребенок. Но о Святой Горе часто вспоминаю. Я там видел одного старца, который знал день и час своей смерти. И действительно уснул в день и час, которые сам предсказал.

Меня удивил смысл, который он вкладывал в глагол «уснуть». Я знал, что мертвые покоятся в мире, но вот что они засыпают — нет. «На Афоне не умирают».

— А еще я знавал одного отшельника, — продолжил таксист, — который жил в пещерке на отвесной скале. Забирался в свое гнездо по веревке, и так же слезал. Как-то раз мы вместе трапезничали на Рождество, в хижине другого монаха. Тот не носил обуви, просто обматывал ноги всяким тряпьем. И вдруг эта ветошь загорелась, потому что он сидел у самой жаровни. Так старец ни чуточки не испугался, а просто снял тряпки, как ни в чем не бывало. И на ногах не осталось ни малейшего ожога.

«Теперь все, с кем я познакомлюсь, будут потчевать меня историями о монахах». На зеркале заднего вида висела крошечная, не больше спичечного коробка, иконка Богородицы, и раскачивалась взад-вперед при каждом торможении.

— Я слышал, что сама Богоматерь побывала на горе Афон.

— Точно… Потому-то гору и называют обычно «Садом Богородицы». Она ей посвящена.

— Как и остров Тинос.

— Это не одно и то же. На Тиносе Богородицу чтут два раза в год, на Успение, 15 августа, и на Благовещенье, 25 марта, а на Афоне — каждый день.

Он сказал, что читал одну книгу из тех, что я себе купил, не помню, правда, какую, и посоветовал прочитать еще одну, чье название я, к собственному удивлению, запомнил — «Вечер в уединении на горе Афон».

Вернувшись в Кифиссию, я счел своим долгом показать свои приобретения г-же Николаидис. Разложил книги на столе в столовой, где она как раз обедала, и она ощупала их одну за другой, гладила переплеты, взвешивала на руке, словно пыталась уловить что-то из их содержания.

— Выглядят очень увлекательными, — заявила она, наконец, улыбаясь.

Моя хозяйка почти совершенно слепа. Она утверждает, что различает тени, но я в этом не совсем уверен. Дело в том, что когда я сижу прямо напротив нее, она меня не видит — ее лицо не совсем точно обращено в мою сторону. По словам Софии, лет пять назад она еще могла читать заголовки газет. Похоже, она теряла зрение постепенно, и число вещей, которые она могла видеть, мало-помалу сокращалось. Так что теперь она совершенно напрасно сидит у выходящего на улицу окна гостиной. Может, еще надеется, что вдруг прозреет?

Обследовав книги, она сказала мне ласково:

— Вы ведь их прилежно изучите, правда?

Я все еще смотрю на тома в твердых переплетах. На верх стопки я положил самый тонкий из них, сборник стихов, написанных по-гречески одним перуанцем, который давно живет на Афоне. Он подписывается «Иеромонах Симеон», но, по-видимому, это не настоящее его имя. Вот что я еще теперь знаю: имя, которое монахи принимают вместе с постригом, начинается, как правило, с той же буквы, что и полученное при крещении. Симеона раньше звали, быть может, Сальвадор. Я никогда не видел гору Афон, даже на фотографии. Интересно, у нее несколько вершин или одна?

На противоположной стороне письменного стола меня ждет другая стопка, не такая высокая, состоящая из общего введения в досократическую философию, академического словаря и еще нескольких трудов, среди которых работа Костаса Акселоса о Гераклите. Эти книги тоже пробуждают во мне некоторую тревогу, поскольку прежде я изучал не философию, а античную историю. Так что досократиков знаю не лучше, чем афонских монахов. Я сам выбрал этот курс, пользуясь возможностью, которую нам предоставляет факультет, — познакомиться с материями, лежащими за рамками нашей специализации. Везирцис, преподаватель истории, мой куратор на третьем цикле обучения, удивился, когда я сообщил ему о своем решении.

— Можно узнать, откуда такой интерес к досократикам?

Вид у него при этом был насмешливый, но он у него почти всегда такой. Наверное, обзавелся им в Париже, где писал свою докторскую. Может, все профессора Сорбонны напускают на себя точно такой же. Представляю себе.

Я не стал говорить ему о своем отце, который по любому поводу цитирует утверждение Зенона Элейского о том, что ничто не движется, после чего рассказывает, как другой философ его опроверг, принявшись ходить перед ним взад-вперед. Мой отец — человек не слишком образованный, простой водопроводчик, но все же кое-какие знания приобрел и неустанно над ними размышляет. Его восхищение Античностью как раз и началось с этого эпизода, который, по его словам, доказывает, что древние мыслили совершенно свободно.

— Это мой последний шанс узнать что-нибудь новое, — уклончиво ответил я Везирцису.

Он-то наверняка ожидал, что я выберу его собственный семинар, посвященный недавно обнаруженному на Халкидике храму Артемиды, который действовал до 300 года по Рождестве Христовом, вплоть до того как христианство стало государственной религией. Но за пять с половиной лет изучения истории я уже был сыт ею по горло.

— Пифагорейцы считали умение слушать выдающимся достоинством.

Я не понял, зачем он мне это сказал, но все же вывел из его слов, что он одобряет мое намерение.

Итак, с третьего этажа, где находится отделение истории и археологии, я перескочил на седьмой, отведенный для философии, педагогики и психологии. Лекции тут по средам, довольно поздно, между восемнадцатью и двадцатью часами, поскольку некоторые студенты еще и работают. В группе нас восемь человек, одни парни, тогда как на занятиях второго цикла большинство составляют девушки. Наша преподавательница, Феано, молодая женщина с короткими волосами и пухлыми, как у младенца, щечками, изучала этику в Глазго. Она энтузиастка и всегда охотно отвечает на наши вопросы. Впрочем, я пока избегаю их задавать, поскольку единственный из группы никогда раньше не изучал философию.