Читаем Чёрный ворон. (Оставшийся) онлайн бесплатно

В 1921 году судьба четырёхлетней войны, которую Россия развязала против Украинской Народной Республики, была решена в пользу захватчика. Армия УНР оказалась интернированной за колючей проволокой бывших польских союзников. Однако вооруженная борьба еще годами продолжалась почти на всех территориях Украины. Отчаянное сопротивление российским оккупантам оказали повстанцы Холодного Яра. На их черном боевом флаге была надпись: «Воля Украины или смерть».

Атамана Веремия хоронили в Гунском лесу без прощальных сальв и речей. Хоронили тайком, ночью. Двое мрачных мужчин привезли подводом гроб с телом погибшего, а еще один привел из ближнего села священника.

Яму выкопали в двадцати шагах на восток ед старезного дуба, и теперь около нее тихо светилась в темноте домовая — недавно строганная сосновая доска еще пахла живицей.

— Откройте вико, — попросил отец Алексей.

Он долго раздувал кадило, черкая отсыревшими спичками, которые сичали, ломались и не хотели гореть.

— Зачем? — спросил тот, что привёл священника. Его шире, чем длиннее, голова и закандзюбленый нос делали мужчину похожим на большую сову.

— Так надо, — сказал отец Алексей. — А может, там дохлый пес.

— Здесь не до шуток, отче.

— Именно из-за того и годится открыть гроб. Я могу понять все, кроме святотатства.

Двое мрачных мужчин подошли ближе и медленно, нехотя сняли вико.

Где-то в глубине леса прокатились ухваты-зойки сыча. Если то правда, что в темную ночь бьются накулачки черти, то это могли быть и их крики.

— Да, это он, — сказал отец Алексей. — Я знал покойника. Но почему его положили в глыбе?

— Такой была Веремиева воля. Чтобы его похоронили в глыбе и вышиванке, — объяснил тот, что был похож на сову. — Атаман так и до боя ходил. Вы разве не знали?

— Глупая была привычка, — отозвался один из мрачных мужчин. — Враг его узнавал среди нас ещё издалека. Только и целяли у этого бриля, пока не попали.

— Зато и мы его видели за версту, — сказал второй мрачный человьяга. — Всегда видели, что он с нами.

— Глупая была заведенция, — повторил первый и сухо сплюнул через плечо.

— Не твое свиное дело, — сказал тот, что был похож на сову. — Начинайте отправлю, отче. И если можно, то не растягивайте. Потому что нас тут и утро застанет.

— Хорошо, хотя сапоги сняли, — сказал отец Алексей. — Так ему будет легче идти в рай.

— Начинайте отправлю, отче.

Издалека вновь донеслись жуткие ухваты-зойки, и отец Алексей подумал, что сычи так не кричат.

— …Боже духов и всякой плоты, Ты смерть преодолел и дьявола уничтожил, и жизнь миру Твоему даровал — Сам, Господи, упокой душу усопшего раба Твоего Веремия на месте светлым, на месте цветущим, на месте спокойным, откуда сбежала болизнь, печаль и вздох; всякое прогрешение, совершенное им словом или делом, или помыслом, как благой и мужелюбец Бог, прости, ибо нет жившего мужа, а не согрешил бы…

После короткой отправи гроб опустили в яму, бросили сверху по горсти земли и засыпали могилу. Но верх не выводили — все разровняли и притрясли падалишней листвой.

— Вы поняли нас, отче, — сказал похожий на сову муж. — Никто не должен знать этого места. Они будут его искать и мертвого.

— Но не найдут, — сказал мрачный человяга и бросил своего заступа на подводу. — Даже если надыбают эту мисцину, его здесь уже не будет.

— Как-то не будет? — спросил отец Алексей.

— А да. Вознесется на небеса.

Отец Алексей перекрестился и зябко повел плечами.

Холодная осенняя ночь дохнула ему прямо за шиворот.

— Запомните: нас здесь было всего четверо, — почти с угрозой в голосе сказал тот, что был похож на сову. — Кроме нас, этого больше никто не видел. Когда что… с нас и спросят.

Но он ошибался. На соседнем дубе давно уже проснулся старезный черный ворон и одним глазом сонно клепал на это зрелище. Ворону было уже двести семьдесят лет, однако он до сих пор не устал наблюдать за человеческими странностями и старался относиться к ним с пониманием. Теперь он сидел на дубе, который еще крепко держал на себе порудевшие листья, вдыхал теплый дух ладана, и черному ворону было здесь уютно. Белый месяц-четвертак не доставал его по дубовому листу, зато хорошо высвечивал небольшую поляну, где копошились люди. Ворон, хотя был и слеп на один глаз, сразу узнал и священника, и мужчину с длинным закандзюбленым носом — он их видел не в первый раз. Правда, слышал плохо, потому что ворон, по правде сказать, был уже глух как пень.

Глухой и подслеповатый, а тем не менее хорошо видел, что ему надо. Например, в этот раз он завесил с удивлением, что отец Алексей не только укоротил молебен, но и не опечатал могилу…

Да еще чуднее для него будет другая причта на этой поляне, — это когда впоследствии сюда придут другие люди, они будут хохотать на нетубешном языке, чужие, рогатые, в смысле в рогатых шапках-будёновках, незнакомые черному ворону люди, придут и отмеряют двадцать шагов на восток ед старзного дуба и станут копать, и выкопают гроб, откроют веко, да вместо атамана найдут там только записку, от которой можно было сглупеть.

Ворон тихонько хохотное, заслонив клюва крылом, чтобы не каркнуть, чтобы его не услышали, потому что тогда рогатые, вымещая злобу, стрельнут ещё и по нему. Ворон не боялся смерти, но он не любил, когда пахнет жареным, а в старости лет еще и не терпел запаха горелого пороха.

До сих пор не могу себе объяснить, что это за радость такая была перед каждым боем, которая дрожала во всем теле, молбы живое существо.

Сердце пело, в глазах развивалось, щекотка бегала ладонями. Вот это как есть твердый ришенец, что сегодня выступаем, или пусть там даже и позавтра, то уж места себе не находишь, что-то аж тряхнет тобой изнутри. Я видел, что так было не только со мной, каждого из нас постигало это утешение, только всякий переживал его по-своему.

Тот прохаживался, как петух, тот начищал уже в очередной раз ружье, еще кто-то мугикал-насвистывал, а тот сидел незыблемо — только глаза горели лихим огнем. А когда вдруг бой спрягали, напоседало такое, как если бы ото новолуния пораз отказала тебе в последнюю минуту и ты остался один на сам со своим хотением.

Нет, не было у нас совсем страха, он отчитался вместе с надеждой, потому что когда у мужа уже и надежда пощехла, то какой может быть страх?

И нет тут чем хвастаться, сказала бы слепая гадалка Евдося, к которой пришел я тогда, когда все начиналось, так что я пришел к слепой Евдосе, умевшей забрать боль из человеческого тела, умевшей даже исцелить душу, пришел и сказал: «Забери у меня, Евдось, две штуки нетребные, вынь их из моей души, лишь бы и знаку не зосталось». — «Какие такие штуки нетребные?» — тихо улыбнулась невидящими глазами Евдося, как улыбаются слепые. «Страх и сожаление, — сказал я. — Вынь из меня прежде всего страх, тогда жаль». — А она покачала головой: «Нельзя без этого сборонцу, без страха и сожаления быстро себя потеряешь», — сказала тогда слепая Евдося, и я еще не раз припомню ее слова, когда буду рубить головы, и это уже станет для меня никаким не боевиком, а будничной работой, от которой только будут болеть руки по ночам.

Так было и тогда, когда мы захватили в плен китайцев. Да какой там плен, не было у нас никакого брана, врагам мы тотчас давали совет саблями, не тратя пуль, так что и в тот раз подвели косоглазых к бревну, и я показал им, лишь бы положили на нее головы. Тоже не знаю, что это за чудесность такая была, что китайцы, попадавшие нам в руки, словно завороженные, подставляли шеи под наши сабли. Никаких тебе мольб о пощаде, никакого писка, полнейшее согласие с тем, чего не мынуть. И вот, когда уже нескольконадцать голов покатилось в багряную от крови траву, к бревну подошел последний. Худой, небольшого роста, ноги колесом, мне казалось, что если бы я ухватил его за колено и пожбурил чемдали, то он и катился бы, как будто то колесо, кто знает куда, несчастье и все. Но вот что интересного было в том несчастье: голова спереди выбрита, а чуб на затылке заплетен в косичку, и когда он встал на колени и положил голову на бревно, то вдруг взял ту косичку и задрал на темя. Это меня рассмешило.

Он что — боялся, чтобы такую «красоту» не отсоединили от головы? Или убрал ее из затылка, лишь бы не заляпать кровью?

Рука моя опустилась. Я не знал, смеяться ли, что ли, но хорошо видел, что в этом косоглазом нет ни капли страха, как будто он отправлялся прямиком в рай и, сукин сын, боялся только одного — лишь бы в том раю его косичка была целой, щегольской и не забрызгана кровью. Тогда я ухватил его за того хвоста, резко подвел с колен и повернул к себе лицом. Нет, ни одной тени страха не было в черных лазейках его глаз, он смотрел на меня с каким-то тихим любопытством и пониманием. А потом сказал:

— Чань воюет за тот, кто дайот кусят. Ты дайось кусят — Чань будйет воеват за твоя.

Я отпустил его косичку и вместо того, чтобы снова бросить косоглазого на бревно, повернулся к ребятам: Я отпустил его на колоду, и, наконец, в конце концов, в конце концов, в конце концов, в конце концов, в конце концов, я наконец-то обошел его косичку.

— А что, заберем этого ходю[1] с собой? Может, обтешем и вымуштруем, как собаку.

Тогда я еще не знал, что наступит тот черный час, когда я останусь в лесу только с оцим китайцем, и мы съедим с ним первую сырую ворону без соли.

И только утром, когда выпал легкий снежок, он догадался, что означали ее слова.

— Взавтра ты будешь завтракать на белой скатерти, — сказала тогда слепая Евдося, и ее синие, молодые, как у девушки, глаза тихо улыбнулись.

— Это же в каких таких господ мне придется завтракать? — спросил Черный Ворон, возводясь на локте в твердой деревянной кровати, немного закоротком для его атаманского роста.

— Не у господ, а у панны. У белой панны, — вновь улыбнулась сама к себе Евдося.

Её дом стоял глубоко в лесу среди болот, тянувшихся вдоль узенькой речушки Ирдынь, и, глядя зоддако, можно было подумать, что эту хищную нетёча-трясина исподволь всасывает в себя. Но ни — гнездилась она на твердом глинястом островке и если и оседала, то только от старости.

— Сейчас я смою с тебя всю больность, и на рассвете ты уйдешь, — сказала Евдося. — Сколько я могу тебя калавурить[2]Ј?

Среди комнаты стоял широкий дубовый кухва, наполненный до половины брунатной купелью, от которой сходил горячий травянистый дух. Рядом на доловке парировали еще два котла с кипятком.

— Говоришь, пойду вот так просто к белой панне? — переспросил Черный Ворон.

— Атож. Может бы, хотя к ней сбрил свою бороду? Я тебе дам кусок окиска. Он острее огня.

— Еще не вродилась та краля, ради которой я бы сбрил свою бороду.

Ворон снял плотину полотняную рубашку и, когда остался у самых нижних, изнеченно посмотрел на Евдосю.

— Сбрасывай, не стесняйся, — подохотила она. — Однако я ничего не вижу. А как захочу, так и так разгляжу что мне надо.

— Э, не видишь. А бороду как заприметила?

— Разве только бороду? Я тебя ощупала всего, пока латала. Да и не одну бороду нашла на тебе, целых две.

— Как это — аж две? — спросил Черный Ворон и враз прикусил языка, смутился еще сильнее.

— Ты все-таки немного твердоголовый.