Читаем Жорж Санд, ее жизнь и произведения. Том 2 онлайн бесплатно

Эта вторая часть нашей работы была окончена уже несколько лет тому назад,[1] но тяжелые личные утраты и потрясения внешней жизни помешали своевременному выходу в свет этой книги. И вот, берясь теперь за перо, чтобы поблагодарить всех тех, кто оказал нам содействие, поделился с нами своими знаниями, советами или воспоминаниями, открыл доступ в свои архивы или сообщил нам ценные документы, мы с горестью видим, что лучших друзей этой книги, тех, кто всего более радовался ее окончанию, уже нет среди живых. Из всей семьи Жорж Санд лишь одна ее внучка, Аврора, прочтет последнюю часть нашего труда. Нет более на свете ни дорогой Лины Санд, ни Габриели Санд! Ушли в иной мир и самые наши верные «друзья по Жорж Санд» – виконт де Спульберк де Лованжуль, А. И. Урусов, Вейнберг, Окант, Плошю, Гаррис, Лешербонье, Альбер Лакруа. Не можем мы принести своей благодарности ни Полине Виардо, ни Густаву Карпелесу, передавшим нам интересные документы и личные воспоминания и разрешившим воспользоваться драгоценными для биографа письмами. Ни Балакирев, ни Анат. Лядов, ни В. В. Стасов не прочтут тех глав о Шопене, ни Спасович – о Мицкевиче, появления в печати которых они ожидали с таким нетерпением. И сколько еще таких друзей и поклонников Жорж Санд и Шопена не увидят ее биографии законченной! С тем большей радостью мы приносим здесь благодарность г. Владиславу Мицкевичу, разрешившему нам напечатать неизданные письма его великого отца, гг. Анри Амику, Морису Турне. Жоржу Викэру и г-же Мари Озенн.

Мы теперь вновь берем нить рассказа с того самого пункта, на котором закончили его в нашем первом томе, и приступаем к периоду жизни Жорж Санд, чрезвычайно интересному как в биографическом, так и литературно-историческом отношении, полному самых разнообразных впечатлений, знаменательных встреч, писаний, начинаний и деяний. Десятилетие с 1838 по 1848 год – время, проведенное в непрерывном общении с такой гениальной и исключительной личностью, как Шопен, в теснейшей дружбе с Пьером Леру, в постоянных, все новых и новых, столкновениях с целым рядом самых разнообразных и самых неординарных людей, деятелей в политической, общественной и художественной жизни Франции – это эпоха самого яркого расцвета таланта и личной славы Жорж Санд. И этот период ее биографии так богат содержанием, что мы поневоле должны постепенно чередовать в нашем повествовании, с одной стороны, – страницы, посвященные описанию личной жизни Жорж Санд, ее семьи и Шопена за эти годы, тем впечатлениям, событиям и влияниям, которые тесно сплетены с личностью и духовной средой великого музыканта, – и, с другой стороны, страницы, на которых будем заносить впечатления, настроения и события жизни, произведения и деяния Жорж Санд, относящиеся к сфере идей Пьера Леру, или связанные с разными общественными деятелями и делами.

Между тем, именно этот период ее жизни весьма мало или даже почти вовсе не разработан историками литературы или биографами. Там и сям, кое-где рассказывается тот или иной факт или эпизод ее жизни, та или иная подробность, относящаяся к какому-нибудь из ее произведений, но о полном, подробном, связном повествовании об этих годах ее жизни нет и помину. Мы можем даже с чувством особенного и, быть может, простительного самодовольства отметить тот факт, что во всех, появившихся после выхода в свет первой части нашего труда, работах о Жорж Санд, статьях в журналах и даже в энциклопедических иностранных словарях, – большинство авторов проявило вдруг чрезвычайно точное и основательное знакомство с жизнью Жорж Санд до... 1838 года включительно. О позднейших же годах, а иногда и о целом ряде лет ее жизни говорят с прежней краткостью и неопределенностью, совершенно как и до 1899 года – времени выхода первой части нашей работы.

Труд наш встретил, вообще говоря, со стороны иностранной критики совершенно исключительный по своему единодушию и глубоко нас порадовавший благосклонный прием и внимание. Однако, оказались у нашей книги и другие, особого рода «друзья».

Вышло несколько французских книг, относящихся к Жорж Санд, и одна английская, авторы которых сделали нам честь шаг за шагом и во всех пунктах, точнейшим образом следовать за нашим изложением жизни Жорж Санд, т. е. «пересказать его своими словами», по выражению гимназистов, лишь не упоминая нигде нашего имени на всем протяжении своих томиков, столь богатых точными данными и документами, опять-таки до 1838 г. включительно. Или, вернее сказать, эти наши прилежные... читатели, как бы сговорившись, доставили себе удовольствие упомянуть наш труд по одному-единственному разу для того лишь, чтобы либо осудить нас за слова, лично нами не сказанные, а только нами цитированные, либо обвинить нас в мнимом легкомыслии. Так, один весьма прославленный французский писатель объявил, что мы «лишены вкуса», ибо, по его словам, будто бы утверждали, что «Ускок» – один из лучших романов Жорж Санд, – тогда как мы по поводу него привели совсем не собственное мнение, а слова Достоевского, который особенно любил этот роман, ибо с него началось его знакомство с произведениями знаменитой писательницы. Полагаем, что мнение Достоевского чего-нибудь да стоит, и если вышереченный критик находит, что оно «изобличает недостаток вкуса» Достоевского, – то это тоже лишь дело вкуса, но вовсе не резон, чтобы делать нас ответственными за суждение о Жорж Санд одного из величайших русских писателей.

Другой, не менее известный критик, любезно воспользовавшийся нашей книгой для своей работы, тоже весьма любезно обвинил нас в мнимом изобретении «легенды» об уплате Жорж Санд за Мюссе десяти тысяч франков, тогда как из письма Жорж Санд к Бюлозу-де явствует, что она уплатила всего 300 фр. Но, оказывается, что мы не «изобретали легенду», а лить цитировали слова этого самого Бюлоза, однажды рассказавшего об этом факте Эдмону Плошю, – слова, дословно приведенные этим последним на стр. 36 его книжки «Autour de Nohant», а нами цитированные на стр. 61 нашего II французского тома (360 I русского тома) с указанием и имени автора рассказа – Бюлоза, и этого томика Плошю.

Третий автор – книжонка которого была по справедливости названа «форменным плагиатом» всеми теми французскими и русскими критиками, которые потрудились сравнить ее с нашими двумя первыми французскими томами, – взвел на нас обвинение даже в преступной лжи за то, что мы назвали болезнь Мюссе белой горячкой, «тогда как итальянские доктора говорили лишь о тифозной лихорадке». Мы позволили себе назвать этим точным именем припадки, бывшие с Мюссе в Венеции, лишь после того, как изложили одному вдумчивому и пользующемуся заслуженной славой врачу всю историю болезни Мюссе, ее симптомы и все лекарства, прописанные доктором Паджелло и его итальянскими коллегами. Спрошенный нами психиатр объяснил нам – это, впрочем, ныне известно не только специалистам, но и всем более или менее следящим за наукой, – что бывшему алкоголику, или лицу, много потребляющему алкоголя, часто достаточно простого бронхита или инфлюэнцы с температурой, повышенной до 38°, не говоря уже о тифе или другой какой-либо серьезной инфекционной болезни, – для того, чтобы именно это повышение температуры немедленно вызвало припадок delirium tremens. Нам кажется, что столь основательно ознакомившись с нашей работой, автор вышеуказанной книжки мог бы вывести хотя бы одно заключение – для собственной пользы: – что мы не любим приводить каких-либо фактов, не проверенных серьезно, и если приводим факт, значит, он уже проверен.

Наконец, один английский автор последовал примеру своего французского собрата, как по той ...тщательности, с которой он «своими словами» рассказал нашу книгу, так и по той неосторожности, с которой он повторил это обвинение в «легкомысленности» по поводу названия белой горячки.

У нас же в России происходило обычное явление: добросовестно переводили статейки из французских журналов, авторы коих просто пересказывали отдельные эпизоды нашей книги. Таким образом, читатели русских журналов из третьих и четвертых рук или из «обратных» переводов узнавали новое о Жорж Санд, или «новости из жизни Шопена и Жорж Санд», или «новое о матери Жорж Санд».

Наконец, многие весьма любезные и корректные писатели, по-видимому, смотрят на нас лишь как на добросовестного рабочего, доставляющего им кирпичи, дабы они, великие и талантливые архитекторы, могли выстроить прекрасное сооружение: достойную Жорж Санд биографию. Ну что ж, смиренно и с благодарностью признаем за собой сие звание, ибо кирпичи, принесенные нами, хороши, из них можно смело строить этот памятник, и он не развалится. В этом состояли наши цель и желание.

Feci quod potui, faciant meliora potentes.

– Знаменательный год в духовной жизни Жорж Санд.

– Пьер Леру и его учение.

– Фредерик Шопен как художник и человек.

– Начало романа.

– Весна 1838 г.

– Поездка на Майорку.

– Прелюды и B-moll’ная Соната.

– «Зима на Майорке».

– Марсель.

– 19 июня 1839 г.

Большинство друзей Жорж Санд, знавших ее во вторую половину ее жизни, а особенно в последние двадцать пять лет, в виде философски-спокойной, матерински-всепрощающей, как бы совершенно растворившейся в альтруистической доброте ко всему окружающему и почти буржуазно-добродетельной бабушки, – с трудом верят тому, что эта самая бабушка некогда писала безумно-пылкие письма к Мюссе и Мишелю, или переживала времена болезненно-жгучих сомнений, отчаяния и страстного протеста, нашедших себе выражение в «Лелии» и в «Дневнике Пиффёля». Всем им кажется, будто тот Жорж и эта мадам Санд (как ее звали по большей части в ее старые годы) – два разных человека. Наоборот, современники «боевой славы», поклонники первых бурных произведений великой писательницы с удивлением читали и читают исполненные благости и кротости позднейшие ее романы.

Но напрасно было бы предполагать, что причина такой перемены лежит исключительно в возрасте Жорж Санд и в некотором, связанном с ним, почти неизбежном и естественном квиетизме. Нет, если старая, как век, теория об «усмиривших Бурку крутых горках» и справедлива по отношению к Жорж Санд, то лишь до известной степени, ибо мы замечаем постепенные признаки наступления умственного и душевного равновесия и более спокойного и гармонического миросозерцания уже в такую эпоху, когда все душевные силы Жорж Санд были в полном расцвете, когда она принимала деятельнейшее участие в жизни окружавшего ее общества, боролась с пером в руках против предрассудков и насилий, против общественного гнета и против политических несовершенств – словом, когда не только нельзя заметить в ней ни тени упадка или ослабления энергии, воли или мысли, а наоборот, когда они проявлялись особенно ярко. Следовательно, ее прежние сомнения, разочарования и страстные протесты улеглись не под влиянием годов, а под влиянием вновь установившегося, примиряющего и все осветившего новым светом миросозерцания.

«Дитя мое, прочти творения Пьера Леру, ты в них найдешь успокоение и разрешение всех твоих сомнений, – говорила она в старости одной спрашивавшей у нее ответа на мучительные вопросы бытия молодой женщине. – Меня спас Пьер Леру».

И действительно, если первыми ступенями, приведшими Жорж Санд к перевороту, постепенно происшедшему с ней между 1835 и 1838 годами, были Мишель, Лист и Ламеннэ, то Пьер Леру помог этому перевороту окончательно завершиться, и от его теорий она уже легко перешла к идеям Жана Рейно и Лейбница, замкнувшим, по ее собственным словам,[2] цикл ее духовной эволюции.

Поэтому-то для нас 1838 г. и является своего рода гранью между двумя эпохами жизни Жорж Санд и моментом окончательного перехода ее от пессимистического к оптимистическому миросозерцанию.

В наши дни вряд ли кто-нибудь, кроме специально интересующихся философией или историей развития общественно-философских идеалов XIX века, читает философские сочинения Пьера Леру. Между тем, даже оставив в стороне всю, так сказать, «школу Леру» и его последователей, его теории дали жизнь многим из романов и идей Жорж Санд и явились первопричиной многого из того, что так привлекательно и обаятельно в самых позднейших ее идеалах. Пьер Леру, по мнению многих, сыграл по отношению к нашей героине роль того дичка, к которому прививают ветвь благородного растения – розы или яблони. Привитая ветвь, напитавшись соком шиповника или дикой яблони, выросла в великолепное дерево и дала чудные цветы и сладкие плоды, – а о дичке будто бы мало кто вспоминает.