Читаем На суше и на море - 1972 онлайн бесплатно

Повесть

Рис. А. Добрицина

— Вот и ладушки! — сказал Гусев, втиснув рюкзаки между койкой и иллюминатором. Тасеев промолчал. В душном кубрике пахло краской, и геологи по узкому трапу поднялись на палубу. Грязная вода бухты лениво лизала приткнувшиеся к причалам суда. Северный ветер нес с берега жесткую пыль. У Тасеева падало настроение. Оно не на высоте было и раньше, а сейчас падало катастрофически. «Лечь спать? — прикинул Тасеев. — Рано… Еще наваляемся. Пойти в город? Черт знает флотских, попробуй опоздай… Отвалит без нас посудина, и жди оказии месяц…»

Из широкого грузового люка вынырнул возбужденный Гусев:

— Пока чиф жив, корыто без нас не отвалит! Идем, Юрка, пожуем чего-нибудь. И перестань кукситься, смотреть тошно!

Он пропустил Тасеева на трап, и они сразу попали в портовую суматоху. Огромные краны над самой головой таскали растрепанные пучки бревен. Платформы, громыхая, медленно влачились за серые штабеля ящиков. Ревели и завывали сирены. Грузовики носились во всех направлениях.

— Вот тебе проблема маленького человека! — закричал Гусев в ухо Тасееву. — Остановишься — задавят, побежишь — вовсе каюк. Жуть какая! — Он увернулся от грузовика и поманил Тасеева к лазейке в заборе. За ним было тихо и пустынно. Железнодорожная линия уходила за низкие корейские домики, над которыми торчали какие-то трубы. Выше, над трубами, тянулись обрывы. Как раскрытые страницы учебника геологии. Читай любую складку! Но Тасеев вверх не смотрел. Он торопился, и, заинтригованный его поведением, Гусев спешил за ним. «Будто след взял», — весело думал Гусев. После недолгой пробежки они оказались у почтового отделения, на дверях которого болтался огромный висячий замок. Тасеев явно расстроился.

— Ресторан рядом, — подсказал Гусев.

Ему приятно было вот так бежать по городу, не чувствуя себя его жителем и зная, что все это завтра останется за полосой моря. Гусев прощал городу его недостатки, прощал Тасееву его тяжелое настроение. Гусев все прощал и всем был доволен. Несмотря на резкий ветер, лето достаточно ясно заявило о себе, и в настежь раскрытых окнах можно было видеть то уголок цветной скатерти, то приемник, то горы подушек на высокой кровати, а в одном окне Гусев увидел мальчика, задумчиво примеряющего к руке рогатку. На всякий случай Гусев погрозил ему кулаком, потом побежал за ушедшим вперед Тасеевым. Глядя на веселую неразбериху, царящую кругом, Гусев сочувственно подумал о Звонкове, который не поехал в поле, решив провести лето с микроскопом и шлифами. Бедный Звонков, он должен был обработать их коллекцию, чтобы сдать наконец отчет по геологии острова. Сам Гусев не любил сидеть над бумагами и потому жалел Звонкова. Он догнал Тасеева.

Его переполняло желание разговаривать:

— Обшарим все обнажения на острове, правда? Может быть, поднаберем ксенолитов. Раз они «камни-гости», раз они из самых глубин земли лавой вынесены, ими следует серьезно заняться, правда?

Тасеев неопределенно хмыкнул.

— А может, и гранитоиды обнаружим. Вот Звонков обрадуется, уж кто-кто, а он уверен в существовании этих камешков на Курилах. Работы хватит — собрать образцы и описать целый остров!

Тасеев не отвечал.

Прижимаясь к заборам, чтобы шальные грузовики не обдали их грязью, они выбрались на Пять Углов и по булыжным ступеням поднялись на рынок, где хозяйничали черноволосые, крепко сбитые кореянки. Гусев пошел вдоль лотков, принюхиваясь к невероятным запахам кимчи и проперченных салатов. Навага его не заинтересовала, но вяленой корюшки он взял два пучка, а подумав, прикупил еще один и сунул пучок в руку Тасееву. Главное он обнаружил в углу рынка, где прямо на лотке стояло дымящееся ведро, наполненное доверху вареными креветками, или чилимами, как называли их в этих краях.

— Мадам, — вежливо сказал Гусев кореянке, — заверните мне эти. — Он выбрал из ведра крупных чилимов и бросил на бумагу. Кореянка завернула в нее отобранных чилимов. Оставив на лотке деньги, Гусев подтолкнул Тасеева. Он был доволен. Чилимы были красные, толстые, как стручки. Спелые июньские чилимы не какая-нибудь майская мелочь!

— Вот и ладушки! — оценил он свое приобретение. Тасеев покорно следовал за ним к выходу.

«Ах, Валя, Валя, — подумал Тасеев о жене, — как неважно получилось… Возьми такси, прикати в порт, есть же время! И зачем понадобилось в последние часы тащить меня к Гусеву, как будто не мне предстоит пару месяцев лицезреть его физиономию? А все женские капризы. Вот и получилось… Это Гусеву хорошо — ни жены, ни прощаний. Посмеивается, а я броди за ним по всему порту… Не догадается Валя, что мы еще здесь, не приедет, не простит, так и буду до осени думать о ссоре…»

Он машинально последовал за Гусевым в ресторан. Сели так, чтобы видеть за окном полоску вечернего моря, по которому, дымя, шастали черные буксиры.

— Пей пиво, Юра, — сказал Гусев. — Достойное занятие! — Он высыпал чилимов на принесенную официанткой тарелку. — Пива теперь мы не попробуем долго…

Он так протянул это «долго», что у Тасеева будто зубы заныли. Взяв креветку, Гусев оборвал плавник, содрал панцирь и тугим мускулом закусил невкусное пиво. За соседним столиком шумели. На плоской эстраде постанывал оркестр, хлопали дверцы холодильников, выстроившихся вдоль стены. Официантка была в белом и тоже напоминала движущийся холодильник.

— Во будет рейс! — Гусев показал большой палец.

— С чего вдруг?

— Сужу по твоей физиономии. К добру, когда она у тебя перекошена.

«Чего я действительно раскис? — подумал Тасеев. — Ни разу не ссорился?.. Ссорился… Не так, конечно, не перед отъездом, но ссорился…» Он смотрел, как Гусев уничтожает чилимов; круглая курчавая голова и борода курчавая, как у папуаса. Маленькие, но почему-то заметные уши. Когда Гусев появлялся в компании, Звонков начинал задираться: «О чем угодно, ребята, но об ушах говорить не будем!..» Он произносил это значительно, и все на минуту умолкали, приглядываясь к Гусеву, к его ушам, а потом утешали: «Конечно. О чем угодно, только не об ушах!»

Гусев заметил улыбку Тасеева и тоже улыбнулся.

— Юрка! Брось расстраиваться, — воскликнул он. — Все в ажуре. Оказия на острова есть. Корыто без нас не уйдет. А Валя… Так милые ссорятся, только тешатся…

— Девушка! — окликнул Тасеев официантку…

— Вина принести? — равнодушно спросила официантка.

— Нет, — заторопился Тасеев, — телеграмму отправить. Я все напишу, и текст и адрес. — Он вытащил ручку и полевой дневник. — Вам только отдать надо на почту после работы. Я в море ухожу…

— Почему без формы? — спросила официантка.

— Он геолог, — пояснил Гусев смеясь. Уши были особенно заметны.

— Я ваших шуток не понимаю, — заносчиво произнесла официантка. — Я не почтальон, а торговый работник!

Она, однако, не ушла. Собирала посуду. Тасеев кончил писать.

— Вот, — сказал он, — только на бланк перенести. Деньги я вам оставлю.

— Ладно. Я отправлю. Я морякам сочувствую. — Она подняла поднос и внимательно посмотрела на Тасеева: «Молодой, а волос осталось немного. Переживал, видно».

— Вот и ладушки, — сказал Гусев.

Тасеев вздохнул. Он почувствовал облегчение, будто высвободился из-под ноши или ванну принял. Хотя бы так — телеграмму… Не таскать в себе ссору до поздней осени…

Они пришли вовремя. Шхуна собиралась отваливать, и на мостике виднелись фигуры старпома и шкипера Бережного, который помахал геологам. Подниматься на мостик они не стали. Боцман проводил их в кубрик, где было душно, пахло краской, слышался грохот сапог по железной палубе и ровное рокотание ползущей через клюз цепи. Двигатель работал, переборки мерно подрагивали.

— Ложись, — наставительно сказал Тасеев Гусеву. — Лежать полезно. — Он разделся и неуверенно полез на койку. Его смущал боцман, молча наблюдавший за ними. Гусев, широко улыбаясь, сел на рундук и, ткнув пальцем в запотевший иллюминатор, хрипло сказал боцману:

— Пэсифик!

— Чего? — не понял боцман. Он был толстый и в дверях стоял боком.

— Пэсифик! — с чувством повторил Гусев. Ему невероятно хотелось выразить одним словом все, что его обуревало.

— Это он говорит, что под нами Тихий океан, — пытаясь повернуться на узкой койке, пояснил Тасеев.

Боцман неожиданно обиделся и, прежде чем закрыть дверь, сердито сказал:

— Не пёсифик, а Охотское море, чудаки!

Двое суток геологи отлеживались в похожем на металлический ящик кубрике. Нещадно укачивало, и они не воспользовались приглашением шкипера Бережного отобедать в кают-компании.

— Своей компании достаточно, — раздраженно ворчал Гусев. — Для меня это будет каюк-компания. — Он с ненавистью думал об оставшемся переходе. Открытый иллюминатор, пускавший по стене плоских зайцев, раздражал. Боцман не понимал их состояния и упрямо приносил в кубрик обеды. Первое и второе часа два спустя он съедал сам, а кислый компот или крепкий чай выпивали геологи.

Услышав о земле, они вышли на палубу и, вцепившись в мокрые поручни, долго смотрели на плывущую с востока тень острова Броутона. Он, как черный стакан, стоял над поблескивающей водой, заслоняя часть неба. Смеркалось. Одна за другой на небе появлялись звезды. Вода за кормой вспучивалась зеленоватым горбом, и чувствовались ее холод и большая глубина.

— Землицы бы, — пожаловался Гусев. — Хоть с овчинку! Лишь бы не болтало. Что за жизнь? Везде укачивает. На поезде, в самолете, в такси… При землетрясении еще не пробовал…

Тасеев нехотя улыбнулся.

Разбудил Тасеева грохот якорных цепей. Шхуну покачивало. Выбежав на палубу, Тасеев неожиданно близко увидел нависшие над береговой каменистой полоской скалистые обрывы, сырые, в зеленоватых потеках, в клочьях мха. Под обрывами густо столпились неосвещенные дома брошенного поселка. А над тонкими высокими слоями тумана, как ледяные звезды, сияли покрытые снегом шлаковые конусы вулкана Мильна.

В двух десятках метров на затопленной и приспособленной для швартовки барже, заменившей разрушенный пирс, стоял рослый человек в брезентовой куртке, в таких же брюках и в сапогах. Из-под куртки выглядывала красная рубашка. Он был без шапки, и Тасеев сразу обратил на это внимание, потому что даже на таком расстоянии видны были ярко-рыжие пушистые бакенбарды необыкновенной ширины — в две трети щеки. Сложив руки рупором, мужчина крикнул:

— На борту! Откуда идете?

— Из Сан-Франциско! — хладнокровно ответил с мостика шкипер Бережной. Увидев внизу Тасеева, он помахал рукой и сказал: — Вот ваша провинция, Юрий Иванович. Готовьте мешки. Те, что у Палого бросите. Этот великан с рыжими баками и есть Паша Палый. А через час и на месте будем.

Подошли Гусев и боцман. Как ни странно, боцман заговорил первый:

— Как обратно?

— С острова? На попутном, — небрежно пояснил Гусев.

— А по острову?

Гусев пробежал растопыренными пальцами по поручню. Боцман понимающе покачал головой.

— Груз на борту есть? — крикнул с берега Павел Палый.

Бережной солидно ответил:

— Сушеные обезьяны.

Павел Палый засуетился. Ветер относил его слова. Боцман, понявший шкипера, инструктировал спускавших шлюпку матросов:

— Рыжему Паше пообещайте сушеную обезьяну. Дескать, вся она с кулак, а разварится — котла не хватает.

— Иностранные подданные на борту есть? — спросили с берега.

Бережной со странной улыбкой посмотрел с мостика на небритых, измученных морской болезнью Тасеева и Гусева и сказал им:

— Иностранным подданным спуститься в кубрик!

Но тут же засмеялся и попросил Тасеева:

— Юрий Иванович, покажите вещи для Палого. Пусть боцман на берег отправит.

Боцман ушел. Геологи с наслаждением рассматривали берег.

— Взгляни на Мильну!

— Вулканище, что звезда! — восхитился Гусев. — Вот пришлось Звонкову лапти рвать! Два года отмотал на массиве.

— А толку?

— Ну, отчет все-таки…

Шлюпка вернулась. Рыжий на пирсе таскал мешки. Загремела лебедка, якорь медленно вылез из воды и повис в клюзе, как огромная мокрая серьга. Развернувшись, шхуна вышла из бухты. Почти сразу высокий мыс закрыл собой поселок. Вдоль берега, как черные пальцы, торчали одинокие кекуры — конические скалы, отрезанные морем от суши, а далеко впереди возвышался величественный конус изолированного вулкана.

— Иностранные подданные, — загудел с мостика шкипер, — через полчаса высадка. С богом!

Сапоги и штормовки пришлись в самый раз, ветер дул резкий, холодный, шлюпку разворачивало, окатывало водой. Море казалось тяжелым, необыкновенно неровным, будто все оно было изрыто ямами, а в других местах, напротив, стояло столбами, которые с силой ударяли в борта. Боцман вел шлюпку на одинокий кекур, но метрах в семи от берега она ткнулась в песчаную банку. Пока геологи по колено в воде вытаскивали вещи, стараясь особенно не замочить мелкокалиберную винтовку, матросы удерживали шлюпку, но, освобожденная, она мгновенно умчалась в море. Над чуть видимым силуэтом шхуны вспыхнули три ракеты — шкипер Бережной прощался с геологами… Ветер погнал на берег клочья тумана, море плескалось теперь темное, пустынное, только бакланы пронзительными жалобными криками оплакивали недавнюю погоду, громоздясь пирамидами на крутых кекурах.

Пока они перетаскивали вещи на песчаный гребень, туман сгустился. Очертания предметов размывались, рассеивались.

— Осмотримся, — предложил Тасеев.

Они пошли вверх по гребню и сразу уткнулись в невысокую разрушенную конюшню. Но в тумане она выглядела крепостной стеной разрушенного города. Метрах в десяти за ней стояла низенькая скособоченная изба с провалившимся потолком. На заплесневелом полу росли длинные бледные грибы.

— Божеское место, — заметил Гусев. — Кажется, зря палатку не прихватили. Шею сломаю Звонкову, если в этих грибных местах сухого угла не отыщется!

Они поднялись выше по берегу, и перед ними выросли смутные очертания еще одного строения. По сравнению с предыдущим оно выглядело прямо-таки празднично, даже стекла были целы. Толкнув отсыревшую дверь, Тасеев вошел в сени. Гусев остался снаружи, осматривался — где дрова, где вода, где просто посидеть можно. На кухне Тасеев обнаружил груду сухого плавника, сваленного у кирпичной печи, и ящик тушенки. На столе валялась запыленная книжка. Ее Тасеев, не глядя, сунул в карман. По потекам, покрывающим стены, можно было догадаться, что крыша течет. Это чепуха, на досуге перекрыть можно. Дом Тасееву понравился — других поблизости не было…

Выйдя, он сказал Гусеву: