Читаем Университет Трех Виселиц (СИ) онлайн бесплатно

Пролог.

- Уронишь же!

- Не уроню, она легкая. Тощая прям, ребра торчат.

- Ну так когда прислугу кормили истово?

- Хорош разглагольствовать, прислуга, нести-то куда?

- Ты ж вроде хромой, а не слепой. Вон же, видишь? "Университет".

Университет Трех Виселиц.

Часть первая. Смена Караула.

- Смеркалось... Тьфу! Нет, "тьфу" не пишите. И про смеркалось тоже не пишите.

- Так а че писать-то, госпожа Ум...гм,ээээ, госпожа Тьирра?

- Умолкните, Венлей, и не имейте привычки дурной преподавателя перебивать. Светало.

- То есть?

- То есть, пишем - светало! Где витаете, Венлей? Умолкните и пишите!

Госпожа Тьирра, преподаватель искусной словесности, и спецкурса "Вещества", широко известная в кругах адептов-висельников, как Умолкни, с не менее знаменитым прищуром оббежала глазами аудиторию, в поисках самых смелых насчет списать. Постучала по ладони мундштуком, и снова сощурилась шпионски.

Списывать пока толком и нечего было, потому что пребывала госпожа, в прошлом самая известная на Всемирье отравительница, в легкой рассеянности. Что вообще было дело неслыханное. Отравители редко позволят себе рассеянность, как известно, в виду суровой профессиональной необходимости, и мадам Тьирра была лучшей из лучших в свои золотые годы. А мастерство, как всеобщеизвестно, не пропьешь, и в землю не закопаешь темной ночь. Пусть даже в случае, если пришлось, на благо собственному здоровью, перейти из области практики в область теории.

Что и произошло в один прекрасный день с Умолкни. Аккурат после вынесения ей приговора о заключении пожизненном, без права на помилование.

За уморение семидесяти мужей.

Права, не все семьдесят этих мужей были мужьями непосредственно самой мадам. Были среди них и мужья совершенно посторонние. Но всех навесили мадам, как родных и законных.

Ввиду этого прискорбного факта судебной неразборчивости, теперь госпожа Тьирра, по ряду причин, вместо того, чтоб заболтаться в петле, болталась по аудиториям нашей альма-матер, и изводила нас пространными текстами в часы, отведенные по изящную словесность.

Я не то, чтоб была против изящной словесности. Однако же слово "светало" за это время можно уже семь раз написать справа-налево - и обратно. Как, впрочем, и "смеркалось".

Но, с другой стороны, Умолкни вполне можно было и понять, и в положение ее войти. Поскольку ну не каждый день в наше столь неоднозначное заведение учебное присылают не просто смену внезапно скончавшегося, скажем, коменданта общежития, или преподавателя по морокам, что случалось, что уж тут скрывать. Ни больше, ни меньше, как сам ректор новый пребывал сегодня, хоть и без помпы, но состав преподавательский наш с раннего утра словно сговорился вести себя туманно и невразумительно.

- Занимался закат.

- Может, рассвет?

- Вот получите диплом, пройдете практику, и, ежели останетесь живы и в здравом уме, добьетесь места в преподавании - вот и будете тогда решать, рассвет или закат, Венлей! - Умолкни погрызла мундштук задумчиво - Может, и рассвет. Но, слова про диплом я назад не беру, Венлей, вам еще гранит науки грызть и грызть. Молча, и преподавателя не перебивая, я подчеркиваю. Занимался рассвет!

Предчувствуя, что в скором времени, при таких темпах, мы очень логично вернемся к первопоследовавшим сумеркам и закату, я погрызла в бессилии самописное перо.

Новый ректор был непонятно, кто такой. То есть, буквально, никто толком не мог сказать, кто он есть. Человек? Оборотень? Эльф? Хотя эльф, конечно, вряд ли, эльфы со своими убийцами, отступниками и потенциальными висельниками разбирались сами, и в амнистирующем в некой степени заведении нашем не нуждались никогда. Разве что по причине страстного и полностью личного желания вкусить жизни непресной. У нас тут о пресности порой мечтаешь - ан- никак.

Это было просто из рук вон никуда не годится. И дело было даже и не в пустом любопытстве.

Говорят, что перемены - это всегда к лучшему.

И вполне возможно, что так же оно и есть, статистики на этот счет вроде бы никто к утверждению не прилагает в опровержение.

Но только не под сень наших стен. Здесь, так уж повелось, перемены всегда были предвестниками грядущих событий малоприятных.

А тут не просто перемена, тут сам ректор!

Говорят, что последняя смена руководства настолько высокого, случившаяся десять лет назад, привела к тому, что корпус фаворитов в рекордные сроки полег в руинах. И восстанавливать его пришлось силами не только государственной казны, но и рук адептов. Словно мало нам тут доводится хлебнуть и без строительных повинностей.

Прошлый ректор был подозреваем в миру очень сильно, в запрещенном колдовстве. Чернокнижником, в общем, вполне мог оказаться, если бы суду дали ход. С той лишь разницей, что безродные чернокнижники помирали мгновенно и без особенных разбирательств, а господин Мариус, мир его праху, был особой титулованной. И Его Величество, как, впрочем, и всегда, в вопросах столь деликатных, обратился к своему тайному каземату, то есть - к нам. И усадил господина Мариуса аккурат в ректорское кресло своего славного Университета.

Господин Мариус смирно нес бремя это пару недель. А потом, одной теплой весенней ночь, корпус фаворитов, предварительно содрогнувшись положенное количество раз, рассыпался на глазах смиренных и озябших несколько студентов в исподнем, успевших стройными рядами корпус покинуть своевременно.

В зале танцев, точнее, бывшей зале танцев, обнаружен был и сам ректор, в потрепанных диковинных одеждах, и с мертвым гусем в скрюченных судорожно пальцах. Говорили так же, что полы залы измалеваны были зловещего вида пентаграммами, но тут не исключена некоторая литературность пересказа, с отрывом от оригинала и действительности.

Поразив всю Империю, ректор оказался живучее своего пернатого компаньона. Пролежав в горячке половину семестра, он вернулся к обязанностям своим, финансово поучаствовал в восстановлении прибежища фаворитов, и от одежд своих причудливых избавился, судя по тому, что болезненно- любопытный сторож обнаружил их в баке для отходов при курсе "Вещества".

Я в стены Университета попала уже после вышеозначенных событий, корпус восстанавливать чести не имела. И очень надеялась всегда, что господин Мариус взялся за ум основательно, науки черные отринул, и разрушать тут никаких строений хозяйственных более не станет.

Разрушать, конечно, больше ничего не разрушил, оправдав все мои личные тайные надежды. Но жизненный путь свой завершил нетривиально, напомнив всем без исключения, в чем его так настойчиво и небезосновательно подозревали, запровторивая в висельное ректорское кресло. А именно, однажды утром кастелян, забежав в храм Светлой Богини спозаранку по своим каким-то нуждам религиозным, обнаружил милейшего нашего господина Мариуса. Тот возлежал непринужденно на алтаре Богини, что, в общем-то, не приветствовалось широкой общественностью. Лицо ректора было умиротворенно и улыбчиво. Одежды самые приличные. И меч исполинский торчал из груди таким образом, что как вроде бы так и был там всегда, и даже мешать преподаванию и руководству не должен.

Но помешал необратимо.

И, в результате, мы сообща теперь ожидали, с тоской выглядывая по окнам, кто куда, явления нового нашего заправителя и властелина жизней и умов.

Не имея желания таскать строительный мусор и скрести полы ночами, ожидали мы этого прибытия с затаенным ужасом. И, разумеется, унылым смирением загодя - потому как смирение у нас есть главный предмет изучения и познания. С первого курса и до последнего вздоха, как принято говорить в этих стенах.

- Госпожа Монгрен, извольте мне ответить, чем вы заняты столь важным? Может, нам всем следует заняться именно этим, а не искусной словесностью?

Умолкни нависла на моим столом, как карающий меч. Опять я про мечи, что за день такой сегодня? Это все ректора эти, мир им во всех состояниях телесных и душевных.

- Я размышляла над правильностью написания, госпожа Тьирра.

- Над правильностью написания какого именно слова, адептка? - Умолкни засверлила мой нос торжествующим взглядом. Уже, очевидно, прикидывая, как я буду славно драить колбы после занятий на кафедре тайного сыска и шпионства.

Однако же не успела мадам Тьирра сообщить мне об этих радужных перспективах, как в аудитории заунывно взвыла сирена общего сбора.

- Явился - дружно вздохнула аудитория, не тая совершенно отсутствия энтузиазма по этому поводу.

Мадам даже не стала делать замечаний и грозить всем визгливо штрафными работами - до того солидарна была с этим вздохом тоскливым. Про меня даже позабыла.

Не толпясь, и без воплей радости, мы обреченно поплелись к дверям, мрачностью хода напоминая какой-то тюремный выгул общий.

В зале церемоний главного корпуса на удивление быстро стало яблоку негде упасть. И вздохнуть полной грудью затруднительно - это тоже стало очень быстро.

Мне оттоптали ноги мгновенно, стоило только в двери протиснуться.

Ругаясь тихонько под нос, я попыталась было втиснуться еще дальше, чтоб следующие втискивающиеся не тыкали в меня локтями - но не тут-то было.

Борясь с безумием толпы, я боднула ближайшую спину. Спина ответила мне молчанием и равнодушием.

- Монгрен - прошипели мне в мо собственную спину - уснула, а?!

И в мгновение ока ноги мои оторвались от твердой земли, и меня потянуло неумолимо вперед, словно в воронку живого водоворота.

Сопения и возмущения проплывали мимо моих ушей, как шум воды, очень натурально получилось лавировать.

Права, существовала вероятность, что могут и удушить так, поэтому я задергалась изо всех своих невеликих, в общем-то, сил.

- Монгрен, я тебя сейчас укушу - сообщил мне плотоядно вездесущий Венлей, оказываясь тут же, у моего правого уха где-то, в которое он так жарко и предупредил о вредительстве вероятном.

- Пойди ты к демонам - пропыхтела я, танцевально дрыгая плечами, и пытаясь вытоптать себе таким образом место по солнцем.

- Вон, давай пробиваться к выходу боковому, туда народ не ломится, хоть подышать можно будет, пока слушаем ректора нового - продолжил горячо дышать мне в шею Венлей.

Я туманно помычала что-то в знак согласия. У бокового выхода и в самом деле был какой-то крохотный благословенный просвет, и адепты не тряслись там бурчащим и возмущенным холодцом, едва ли не на головах друг у друга стоя.

Венлей забодал меня в спину яростно, как и положено оборотню молодому, с силами, но не чрезмерно. Я гребла руками, как могла, шевеля где-то там внизу ногами, по виду которых начала уже скучать, они же мне родные, как-никак.

Совместными усилиями мы с оборотнем догребли-таки до оазиса мира около бокового выхода.

И вот тут сразу же почти стало ясно, с чего это там было так свободно.

Боковые двери с мрачным и одновременно каким-то всеобщим брезгливым видом подпирали наши маги шестого курса. Выпускники, с магическим даром, преотвратная комбинация.

Я прокляла мысленно Венлея, и его идеи гениальные. Но было это уже несколько запоздало, потому что Эльмар Роррей, староста шестого курса, и редкостная гадина заодно, уставился тут же ну вот прямо на меня.

По причинам, мне никогда не озвучиваемым, Роррей питал по отношении ко мне особенное отвращение. Разумеется, я уже давно отвечала ему пылкой взаимность, но я - то не была магом, полукровкой демона Хаоса, и здоровенной верстой с никудышними манерами? Не была. А вот Роррей - тот очень даже был. Так что ему моя ненависть - что гусю вода, а вот я его неприятие моей персоны ощущала всегда очень явственно. По причинам вполне понятным, если вспомнить его габариты и навыки практической магии.

Губы его закривились выразительно, и я сразу поняла, и аже словно расслышала, как он цеит раскатисто "Монгррррррреееееен". В общем гудении адептском этого, разумеется, разобрать было некак, но за три года обучения в этих стенах, и с этим нелюдем, я уже распрекрасно читала по губам, и в особенности - по его.

Отступать было некуда, физически невозможно, и даже, пожалуй, опасно для здоровья. Но и оставаться на месте - чревато, Роррей смотрел на меня заворожено, словно голодный удав, и я даже прикинуть мысленно боялась, какие очередные гадости он сейчас мечтательно измышляет.

Пригнувшись на всякий случай, начала прорываться в отчаянии к спасительному выходу. Подумаешь, выплюнет меня в коридор, обойду - и снова через парадный протиснусь. Ну, не увижу я сразу, как выглядит наш ректор новый, подумаешь. Все равно ж рано или поздно повстречаемся. Куда отсюда деться? Никуда.

С этими ободряющими мыслями я едва ли не поползла до бокового выхода, панически осязая взоры Роррея с тылов. Колдовать на общих сборах строго запрещено, так что хоть тут особа моя была покамест для него неприкосновенна. Извернувшись кое-как оглянуться на Эльмаровску физиономии, я улыбнулась ему ласково, как могла, и пихнула кулаком какую-то белокурую дылду, у самых верей. Та ответила мне возмущением праведным, и пихнула меня в ответ с азартом, от чего я, расслабив конечности и мысли, пробкой вылетела в приоткрытые удачно двери, и брякнулась на коридорный пол.

И уткнулась в чьи-то сапоги, явственно дорогие, даже с такого ракурса и положения, невыгодного для оценки.

Сапоги переступили на месте, чуть отодвигаясь вежливо от моего носа.

- Сударыня, вам плохо? - без особенных эмоций и цветов вопросили сверху, и сразу же вслед за вопросом этим вежливым, меня аккуратно взяли под руки, и поняли на ноги.

Я глупо поморгала, поднимаясь испуганно глазами по несколько чрезмерно длинным для человека ногам, споткнувшись об удивительно лаконичный камзол, больше смахивающий на куртку, и уперевшись, наконец, куда-то в район груди этого любезного господин взглядом.

- Сударыня? - уже с легким оттенком вопроса повторил он откуда-то сверху.

Сударыней меня никогда не называли. Ни в жизнь, клянусь. Поэтому я даже несколько оробела от этого обращения, замешкавшись с вразумительным ответом.

Но, если в коридорах нашего славного заведения, ты шлепнулся на пол, а тебя подняли аккуратно, и не залепили хорошего подзатыльника в воспитательных целях - как минимум, вежливо будет ответить на вопрос, коль он был задан.

И я подняла глаза, собираясь примерно заверить в своем отличном самочувствии.

Крепкий, чуть тяжеловатый подбородок, сизый от проступившей щетины, рот очень мужской, как и хищный немного нос....разноцветные глаза, и удивительный для мужчины разлет бровей. И под тем глазом, что зеленый, родинка.

А в следующее мгновение в голове моей что-то слепяще, оглушительно завизжало - и лопнуло. Я покачнулась, заваливаясь прямо на него, словно у меня сломались сей час же колени, и успела лишь понять, что он точно, всенепременно оборотень, иначе и быть не может.