Читаем Кровь нынче в моде онлайн бесплатно

Я сжалась в комок, сидя на корточках под письменным столом в закутке секретарей-ассистентов. Знаю, им известно, что я здесь. То ли они чувствуют мой запах, то ли слышат мое дыхание, то ли еще как-то иначе, но они безошибочно угадывают мое присутствие. Устраиваясь на работу, я, конечно, допускала, что в «Тэсти» [1]могут «высосать всю кровь», но не в буквальном же смысле. Я была готова к напряженной работе и бесконечной суете, но и предположить не могла, что меня будут окружать вампиры! Мое тело покрывается мурашками — как и в тот раз, когда я впервые почувствовала, что кто-то наблюдает за мной из-за ксерокса. Звук крадущихся шагов все ближе. Сейчас цоканье шпилек для меня — самый страшный звук из тех, которые я когда-либо слышала. Я не могу точно сказать, кому из женщин-вамп принадлежат эти шпильки, но уверена, что она направляется в мою сторону.

У меня в руках кол. Мне больше негде прятаться. Остается только одно — ждать, пока она найдет меня.

— Дорогая, ты помнишь Лиллиан Холл? Ты познакомилась с ней в прошлом месяце, когда мы были в Нью-Йорке. Помнишь? В Брайант-парке? Ту самую, которая так тобой заинтересовалась? Ладно, в общем, я только что случайно встретила ее в Милане — оказывается, она остановилась в том же отеле, что и я. Это показалось мне странным, потому что издатели предпочитают «Феррагамо», но это к делу не относится. Представляешь, она предложила устроить тебе одногодичную стажировку в «Тэсти»!

Душа ушла в пятки. Я отчетливо помню Лиллиан Холл — холодную, жесткую женщину, которая напугала меня так, что я чуть не умерла со страху.

— Ну ты знаешь «Тэсти», да? Это самый популярный среди девушек модный журнал в Америке. Лиллиан Холл возглавила его полгода назад, и именно с ее подачи издание обрело свой сегодняшний статус. Тираж стремительно вырос… — тараторила без остановки моя тетя.

Ее манера разговаривать по телефону ассоциировалась исключительно с пулеметной стрельбой.

Я считаю, что тетушка Виктория пытается устраивать мои дела из чувства вины, поскольку знает, где находится моя мать, но не говорит. А может, это и не так… Скорее всего, выйдя замуж слишком поздно, чтобы иметь детей, она сожалеет об этом.

— Это мое последнее лето перед поступлением на медицинский факультет. Неужели ты действительно думаешь, что я все брошу ради того, чтобы получить работу в модном журнале? — спрашиваю я. — Не будет ли это легкомысленно с моей стороны?

— Дорогая, легкомысленность — это не про тебя.

Мне нелегко разобраться в своих чувствах. Тетя знает, что с модой у меня более чем напряженные отношения. Дело в том, что моя мать Эва была модельером и ее успехи и неудачи в этой области привели нашу семью к… ну, в общем, туда, где все плохо.

Благодаря Эве я научилась шить с раннего детства. И до сих пор частенько хожу как в фильме «Милашка в розовом», [2]умудряясь купить по дешевке какой-нибудь оригинальный балахон, или совершаю набег на эконом-маркет, где откапываю что-нибудь из ряда вон.

Я осведомлена о мире высокой моды гораздо лучше, чем большинство двадцатитрехлетних девушек, не обремененных деньгами, живущих дома со своими папашами и справившихся с вопросами Эм-Си-Эй-Ти. [3]

Возможно, я преувеличиваю, но совсем чуть-чуть. Можно только мечтать при моем-то финансовом положении о таких брэндах, как Альберта Ферретти, Тэкун, Минт. Мне нравятся творения Зака Позена. Я с уважением отношусь к маргиналам — последователям Мартина Марджела. И считаю, что Марни делает одежду, за которую можно умереть.

Тем не менее, я не собираюсь следовать по стопам своей матери, а хочу сделать карьеру там, где упорный труд гарантирует вам работу, безопасность и уважение. Чтобы не попасть в газеты в качестве эпатажной или выходящей за рамки особы. Тогда мне не придется тратить все свое время на то, чтобы произвести впечатление на стадо пустоголовых бездельников.

— Я польщена, — отвечаю я Виктории. — Однако найдется множество людей, которым… такое предложение пришлось бы гораздо больше по душе, чем мне.

Повисает длинная неприятная пауза, во время которой я вдруг вспоминаю, что она оплачивает мое обучение. Тетушка вздыхает:

— Второй раз такой возможности не представится. «Олдем инкорпорейтед» — та самая медиаимперия, которая издает «Тэсти», — получает сотни резюме на каждую вакансию. Но их даже не рассматривают. Такой лакомый кусочек, как практика в «Олдем», можно получить только благодаря связям. То, что Лиллиан приметила тебя, — это судьба.

Действительно, в этом было нечто сверхъестественное. Виктория взяла меня с собой на какой-то благотворительный обед на Манхэттене. Она светская дама и, каждый раз принимая пищу, приносит благо обществу. На выходе из кафе-гриль в Брайант-парке мы столкнулись с Лиллиан — невысокой, изящной, печальной, темноволосой женщиной с такой прозрачной кожей, что это натолкнуло меня на мысль, что она, возможно, смертельно больна. Виктория знала Лиллиан, так как знала всех. Она бросилась к ней с объятиями:

— Дорогая!

В ответ Лиллиан слегка скучающим тоном эхом произнесла:

— Дорогая! — На ее красивых белых руках сверкали бриллианты и рубины.

Тетя представила меня:

— Это моя племянница Кейт Макэллистон.

— О? — Лиллиан разглядывала меня так пристально и так долго, что я смутилась.

На мне было надето собственноручно сшитое мини-платье в синий цветочек, в стиле а-ля халатик пятидесятых, однако, казалось, не это вызвало ее интерес. Под взглядом ее ледяных голубых глаз я почувствовала себя маленькой, окоченевшей и какой-то… затравленной.

Потом — и это самое жуткое — она взяла меня за подбородок, сказав:

— Я целую вечность мечтала, познакомиться с тобой, — и прошла мимо, обдав нас шлейфом ледяного воздуха.

— Она, вероятно, спутала нас с кем-то. — Даже Виктория была ошеломлена. — Мы не настолько близко знакомы.

На том все и закончилось, до сего дня.

Теперь моя тетя начинает закручивать гайки.

— Ты никогда не придавала значения своим эстетическим наклонностям и творческим способностям из-за ужасного поведения моей сестры. Я это понимаю. Но как только ты поступишь в медицинскую школу, будет поздно. Мне бы не хотелось, чтобы ты чувствовала себя нереализованной всю жизнь, и не понимаю, почему ты против.

Я? Никогда!

— У меня уже есть планы на жизнь, — возражаю я. — Я окончила подготовительные медицинские курсы в Брауне. Уже слишком поздно.

— Планы существуют для того, чтобы их отменять. — Виктория мыслит иначе, нежели большинство матерей.

— Я совершенно не гожусь для этой работы. Мне даже нечего надеть.

Неужели я только что сказала это?! Виктория предвкушает победу.

— Ты не веришь в себя. Одежда, которую ты шьешь, очаровательна.

— Как раз сейчас на мне надет топ, сшитый из наволочки.

— Ты сделала из нее нечто потрясающее, по-моему.

— Я живу в Монтиселло, Нью-Йорк. Работаю в Службе спасения. Вчера вечером я наблюдала за работой гидравлических ножниц, так называемых «челюстей жизни».

— Тогда ты тем более готова бесстрашно вступить в «челюсти смерти», не так ли? Только не говори мне, что позволишь комплексам, которыми наградила тебя твоя мать, помешать тебе осуществить свою давнишнюю мечту.

Она умеет манипулировать мной, и это срабатывает. Я закрываю глаза.

— За стажировку что-нибудь заплатят? — спрашиваю я.

— Разумеется. И более того, поскольку это в Нью-Йорке, приезжай ко мне и проведем это лето вместе.

Я действительно грезила об этом, будучи еще подростком, — страстное, казавшееся несбыточным желание. Но даже если бы такая возможность и представилась, я не могла бы сделать этого раньше, потому что первые годы нового тысячелетия были тяжелым временем для моего отца. Мне пришлось неотлучно находиться дома и присматривать за ним. Однако сейчас Дэн Макэллистон чувствует себя намного лучше, и я стала относительно независимым человеком.

Таким образом, она меня заполучила. В конце концов, подумаешь — одно-единственное лето…

Спустя две недели желтое такси выгружает меня, два огромных армейских вещевых мешка и чемодан на колесиках со швейной машинкой на тротуар Семьдесят второй улицы Западной стороны. Передо мной — высокое каменное здание с горгульями.

Я прибыла к дому тети Виктории.

Жара в Нью-Йорке просто чудовищная. Мои волосы, недавно выкрашенные в салоне в рыжий цвет и тщательно уложенные, тут же прилипают к шее. Я страшно вспотела — дорогие румяна ягодного цвета неприлично размазались по всему лицу. Макияж, прическа и ярко-малиновый маникюр свидетельствуют о моих попытках соответствовать новой работе. Но все это ни к чему. Я так и осталась застенчивой, бледной, худосочной, и, без сомнения, мой внешний вид оставляет желать лучшего. Скорее всего моя новая работодательница будет сильно разочарована. Кроме того, я чувствую себя не в своей тарелке каждый раз, когда приезжаю в Нью-Йорк.

Мой багаж — это в основном вещи, которые я сшила сама в течение последних нескольких лет, плюс несколько платьев из коллекции «Эва фор Эва», оставшихся от мамы. Вещи такие тяжелые, что я с трудом волочу их между двумя припаркованными автомобилями. Останавливаюсь передохнуть, и только тут какой-то мужчина в ливрее выскакивает из дома и забирает их у меня, сообщая, что миссис Роджерс велела ему быть наготове.

Я уже бывала здесь раньше, и понятие «швейцар» мне знакомо, однако я по-прежнему робею.

Хотя, конечно, швейцар в данном случае — самый меньший из моих напрягов. Муж Виктории, Стерлинг Роджерс, занимается недвижимостью, и они живут в претенциозном, многоуровневом пентхаусе, занимающем целый этаж, с идущей по всему периметру террасой, откуда открывается замечательный вид на Манхэттен. Необъятные, просторные апартаменты декорированы главным образом в серо-черных угольных тонах, чтобы привлечь внимание к художественным произведениям, которые могли бы сделать честь любому музею, редким орхидеям и обрамленным в рамки доисторическим зубам и челюстным костям, которые коллекционирует Стерлинг, — это его хобби.

Раздается звонок, и двери лифта открываются непосредственно в роскошной гостиной. Поток кондиционированного воздуха обдает меня с головы до ног. Я восхищаюсь этой чудо-техникой, шаря в кармане в поисках мелочи для Мигеля, швейцара. Вручив ему купюру, передергиваюсь от неловкости. А вы даете чаевые швейцару?

— Белиссимо! Добро пожаловать! Ты осталась в живых после автобуса! — восклицает моя тетя, выплывая из другой комнаты.

Я настояла на том, чтобы расходы на мое проживание этим летом оплачивались из моих сбережений. Именно поэтому — автобус.

Виктория, как обычно, шикарно выглядит. Ее волосы абсолютно прямые, темно-коричневые, коротко подстриженные, губная помада ярко-красная. И то и другое подчеркивает ее худое лицо. Она всегда была образцом красоты для моей мамы Эвы.

— Привет, тетя Вик! — Я обнимаю ее. — Ты замечательно выглядишь!

Что это со мной? Понятно. Я вживаюсь в роль.

— Спасибо, дорогая. Однако девушка никогда не должна говорить комплименты женщине при ее появлении.

— Почему?

— Это подчеркивает разницу в возрасте. Несчастные будут думать, что ты насмехаешься над ними.

Виктория буквально сыпет перлами житейской мудрости. Мол, лучшая подруга Сильвия, восторгаясь светскими дамами в целом и моей тетей в частности, заносит ее высказывания в свою записную книжку.

Виктория берет своими прохладными пальцами мою потную руку:

— Пойди, поздоровайся со Стерлингом, дорогая. Он сегодня вечером улетает в Японию.

Ее супруг — очень высокий, хмурый, седовласый мужчина с большими ушами, слегка сутулится. Подозреваю, что у него в анамнезе гипофизарное нарушение. Сильвия, которая видела фильм «Дракула», говорит, что он просто копия графа. Это верно, но нехорошо, поскольку Виктория сходит по нему с ума.

Когда я была маленькой, моя тетя была довольно проблемной особой. Эва пеняла ей на то, что Виктория всегда встречалась не с теми мужчинами (и, если читать между строк, слишком быстро начинала спать с ними). А потом — бац! — тетушка встретила Стерлинга и в одночасье стала баснословно богатой, начала совершать сделки с предметами искусства. Я думаю, она догадывается, как ей повезло, и не устает благодарить судьбу за это.

Мы находим отраду ее сердца в спальне. Дракула пристраивает шелковый носовой платок в карман сшитого на заказ блейзера. Английского, конечно, — одни косые незаметные карманы и шикарная бутылочно-зеленая подкладка чего стоят! Вик целует его и изящным движением поправляет носовой платок.

— Кейт! — Стерлинг протягивает мне для рукопожатия ладонь размером с тарелку. — Должно быть, ты волнуешься из-за своей стажировки. Виктория говорит, что это очень престижно.

— Не могу дождаться, — говорю я со всем энтузиазмом, какой только могу изобразить.

Не уверена, что слово «волнуешься» адекватно передает мои чувства. Здесь более уместны были бы «озабочена» или «ужасно напугана».

— Лиллиан Холл — наша знакомая по благотворительным приемам «Севен он севенс», — продолжает Стерлинг. — Они арендуют одно из наших зданий для проведения торжеств. Она удивительная женщина. Острая как бритва.

— Она выглядит целеустремленной, — говорю я, вспоминая, как пристальный взгляд ее тусклых андроидно-голубых глаз пронзил меня насквозь.

Я сразу поняла, что Лиллиан оценила мое приталенное платье, — все остальные были в балахонах типа «малышка настроена серьезно», трапециевидных и вообще объемных одеяниях.

— Лиллиан чрезвычайно умна, — соглашается Виктория. — Надеюсь, у тебя будет возможность понаблюдать, как она работает, хотя и представить не могу, чтобы она проводила много времени со стажерами.

— Кстати, о времени, дорогая… — Стерлинг легонько постукивает по своим часам.

Мы с Викторией удаляемся из спальни.

Мы идем по выкрашенному в красный цвет коридору, на стенах которого развешаны эскизы Генри Фюсли, поворачиваем налево у музейных витрин, заполненных акульими зубами, и открываем резную китайскую дверь.

— Мы решили поселить тебя в комнате Уильяма Блэйка. — Виктория подмигивает мне. — В юности Стерлинг был коллекционером, наделенным даром предвидения.