Читаем Ах, эта белая сирень… онлайн бесплатно
Освободившись из заключения, Александр Акимович Буравчанкин задумался — куда направить свои стопы. Он просидел в тюрьме год и освободился досрочно. В кармане его фуфайки лежит железнодорожный билет на поезд до Сталинабада, но ни в Сталинабаде, ни в Курган-Тюбе, где он проживал последнее время до тюрьмы, его никто не ждал. Последние сожительницы гнали его от себя, а друзья-собутыльники зачастую сами не имели ночлега. С каждым разом ему всё сложнее становилось завоёвывать-соблазнять очередную женщину своим показушно-весёлым, общительным характером, и наступило время, когда его мужские чары почти перестали действовать на вдов, потерявших своих мужей в войну, истосковавшихся по мужскому теплу. А он так всегда нуждается в безопасном ночлеге, в чистой одежде. И он вспомнил о бывшей жене Анне. «Да. Вот то, что мне нужно сейчас! Сойду-ка я в Самсоново и расспрошу о ней», — решает он.
На перроне станции Самсоново Александр Акимович встретил своего односельчанина, с которым когда-то до войны обживал эти пустынные места Туркмении, сбежав из колхоза Воронежской области.
— Здорово, Иван!
— Здорово. Это ты, что ли, Шурка? — отвечает Иван Алексеевич Маркин, видный из себя и уважаемый в Самсоново мужчина.
— А хто же ещё? — хохотнув, говорит Буравчанкин.
— Да ты откуда взялся?
— Проездом. Еду в Сталинабад.
— Так поезд ушёл?
— Я отметку сделал в билетной кассе. Ну, как жизнь?
— Ничего. Идёт. Слышь, Шурка, а твоя Нюрка здесь живёт, ты знаешь аль нет? Дочь Машка уже невеста и сын меньшой с ней.
— Да ну? Подожди-ка, я щас бутылку возьму красненького. Поговорить надо, Твоя Катька возражать не будет?
Симпатичная молоденькая девушка Маша Буравчанкина стоит во дворе многоквартирного двухэтажного дома возле жарко пылающей мангалки — мешает ложкой кашу, бурлящую в казанке.
Во дворе появляется Екатерина Маркина — жена того самого Маркина, односельчанка Александра Акимовича. Она подходит к Маше и говорит:
— Маша, твой отец приехал. Он сейчас у нас. Мать-то где?
Маша растерялась от неожиданного известия. Ложка выпала у неё из рук прямо в пыль.
— Какой ещё отец? — с недовольным видом отвечает она вопросом на вопрос.
— Какай, какой! Что у тебя, их много? — с легким раздражением произносит Екатерина.
— Мать в квартире, — приходя в себя, ответила ей Маша.
Встревоженная известием, Маша сняла казанок с огня и отнесла в один из сарайчиков, что напротив дома, предназначенных изначально под хозяйственные нужды жильцов, но в тёплое время года приспособленных под летние кухни.
Дразнящий запах из казанка больше её не волнует, она села на скамью и задумалась — что же ожидает её от появления отца в Самсоново после многолетнего неведения, где он, что с ним. «Да она, пожалуй, примет его», — ужаснулась Маша своему открытию. Она вспомнила, как мать иногда, выходя из задумчивости, произносила: «Где же ты, бродяга, шатаешься?»
И по тому, как она это произносила и как при этом вздыхала, Маша догадывалась, что нить душевной привязанности матери к отцу до сих пор не порвана.
«Наверное, он и приехал, чтобы пристать к нам, — размышляет Маша. — Состарившись, решил сесть нам на шею и окончательно отравить нам жизнь».
В дверях подъезда показалась Екатерина, а за ней, на ходу застёгивая кофту, Анна. Маша заметила, что лицо матери светилось радостью, и она поняла, что тревожиться у неё есть все основания. Поравнявшись с Машей, мать сказала:
— Машка, найди Славика, и приходите к Маркиным. Я там буду.
— А что мне там делать? — насупилась Маша.
— Как что делать! Разве тебе не хочется увидеться со своим отцом? Какой бы он ни был, он твой отец.
Маша всё же решила идти.
— Здравствуйте, — сказала она, поздоровавшись за себя и за Славика, войдя в квартиру.
— Здравствуйте, — повернувшись к ней, ответил Иван Алексеевич, хозяин дома.
Маша сразу узнала отца. Он сидел за столом, как раз лицом к двери. Прежде чем весёлая улыбка сошла с его лица, она ещё успела заметить прыгающих чёртиков в его глазах. Александр Акимович на полуслове замолчал и посмотрел внимательным взглядам на детей какие-то секунды, а потом, как ни в чём не бывало, продолжил свой забавный рассказ, даже не поздоровавшись с Машей и Славиком, словно они для него были чужие дети.
Маша наблюдала за отцом, сидя в стороне от стола на большом сундуке, куда и Славик уселся. «Он сильно постарел с тех пор, как бросил нас в Пархаре в 1947 году на произвол судьбы, — подумала Маша, — а сейчас 1953 год. Морщины и тогда уже были у него на лице, их стало гораздо больше, и они глубже, а нос ещё длиннее и мясистей. Только привычки и манера поведения нисколько не изменились — всё так же пьёт и похохатывает». Маша почувствовала к нему отвращение.
Анна недолго колебалась и решила принять Александра Акимовича в семью. Маша же отчаянно сопротивлялась возвращению отца.
— Мам, — глядя на мать умоляющими глазами, просила она, — не принимай его, прошу тебя, не принимай. Ведь ты говоришь, что он тут проездом, едет в Таджикистан. Так пусть едет, куда ехал. Ну, посуди сама, где он тут с нами жить будет? Ну хотя бы где будет спать? У нас всего одна кровать, а другую для него просто негде поставить. Ещё подумай о том, что я уже взрослая, да и брат, хотя ему всего восемь лет, всё понимает.
— Он собьёт себе топчан в чуланчике, — отвечает сердитым голосом Анна.
— Какой топчан, мама! Да чулан такой маленький, что на топчане и Славику будет невозможно лечь.
Анна осуждающе посмотрела на дочь. Быстро убрала под косынку прядь выбившихся тёмных с проседью волос, сказала:
— Это ненадолго. Он устроится на хорошую работу, и нам дадут квартиру, не чета этой кухоньке, которую уступили нам когда-то Кочкины. Они теперь, когда у них подросли дети, жалеют об этом.
— Это он тебе обещает квартиру? — перебивает мать Маша. — А золотые горы он тебе не обещал? И ты всё веришь ему, даже после того, что ты натерпелась от него за все эти годы. А что он сделал с нами в Пархаре! Забыла? Вспомни. Таджикистан, 1946 год, Пархар, а до этого были Крым, Воронежская область, Туркменистан, Узбекистан и, наконец, Пархар, где он нас бросил у самой границы с Афганистаном. Ехать, что ли, было дальше некуда? Так вот вспомни. Мы живём в бараке при МТС в километре от Пархара. Вечереет. Отец пришел в тот раз рано и был трезвым и злым. Ты до его прихода куда-то уходила. Тебя долго не было, а вернулась ты довольная, можно сказать, даже счастливая, так как тебе удалось выпросить или одолжить одну пригоршню муки и узелок просяной лузги. Ты соединила лузгу и муку вместе, влила воды, но из этого лепёшки никак не хотели получаться. Тесто под руками разваливалось, а я и сестра с нетерпением ждали, когда же ты начнёшь печь, исходя голодной слюной, но первые лепёшки достались «главе семьи», «кормильцу», а мы с сестрой дожидались, когда испечётся на сковороде следующая партия лепёшек.
Сестра сидела с новорожденным младенцем, со Славиком, на топчане, а я напротив стола на сундуке и с живостью наблюдала, как отец поднёс лепёшку ко рту и откусил. Я ожидала увидеть на лице отца блаженное удовольствие от съеденного куска, но каково же было моё удивление, когда отец выскочил из-за стола и заорал:
— Ты чем меня кормишь, мать твою!.. Эту же дрянь нельзя проглотить! В горле застревает!
Ты повернулась к нему от плиты, посмотрела на него своими скорбными глазами мученицы и почти спокойно ответила:
— А ты не пей водку да не ешь один в столовой, тогда и лепёшки дома будут вкуснее.
Вспомнила, мама?
Анна молчала. Она неподвижно сидела на единственном у них табурете и смотрела в окно в одну точку, а Маша продолжала:
— Отец швырнул лепёшку на стол. Она тут же развалилась, и часть крошек упали под стол. Я в один миг оказалась под столом, а собранные крошки — во рту. Они показались мне очень вкусными, но тут произошло то, что мне не забыть никогда.
Отец подскочил к сундуку, на котором я только что сидела, отбросил крышку, выхватил из него тюк ткани, полученной незадолго до этого дня как помощь — приданое от государства новорождённому младенцу, подхватил материал под мышку, бросился к двери. Ты успела перехватить его там, повисла на его руке.
— Не тронь, бродяга! Не отдам! — вопила ты, но отобрать у него не было сил.
Он отшвырнул тебя ногой, ты упала на пол вверх тормашками, а он скрылся за дверью вместе с тканью.
Надеясь ускорить погоню, мы выбежали вдогонку, раздетыми и разутыми, а дул ледяной ветер. Стояла поздняя осень, и когда солнце садилось, становилось очень холодно.
Мы бежали с тобой по петляющей между кочками, заросшими высоким камышом, дороге. Впереди ты, за тобой я. Ты в отчаянии, у тебя, да и у нас, твоих детей, столько было надежд, связанных с этим материалом: сшить платья, а часть его обменять на продукты.
Мы видим отца впереди, но он всё больше и больше удаляется от нас. Ты дико кричишь ему вдогонку:
— Шу-у-ра! Шу-у-ра! Отдай, пожалей малых детей! Ведь погибнем все!
Он слышит, оборачивается, воровски оглядывается по сторонам и ускоряет шаг.
Твои слова потрясли всё моё существо, я боялась за тебя, потому что инстинктивно чувствовала, что ты — тот поплавок, на котором мы все держимся в этом мире.
Вот отец уже только маячит вдалеке в сумерках вечера, пока совсем не исчез с поля зрения. Ты поняла, что всё напрасно, пала на середине дороги на колени и завыла волчицею, вцепившись пальцами в свои спутанные волосы.
В твои глаза без содрогания невозможно было глядеть. В них было что-то такое пугающее, это было ужасно, мама!
Я отскочила в сторону от тебя, на достаточное расстояние, чтобы исключить возможность быть тобой пойманной, на случай, если тебе придёт в голову безумная мысль выместить на мне всё твоё отчаяние. Страх сковал моё тело, захолодил сердце.
Прошло семь лет с тех пор, и вот он явился. Мы выросли, и он нам не нужен. Разве можно верить ему и забыть то время, когда мы нищенствовали по его милости?
Вспомни ещё, мама. Ты, ещё не оправившаяся после трудных родов, Майка, твоя старшая дочь, а моя сестра, ей в ту пору было семнадцать лет, но она, как и ты, совершенно не грамотная, это при сплошной вокруг грамотности, не потому, что глупая, а потому что вы меняли место жительства по три-пять раз в год. Мне, болезненной девочке, не было ещё и восьми лет, никто из нас в то время не мог принести заработок в дом.
Я помню, как Славик, мой беспомощный новорождённый братик, лежал на топчане в ветхих тряпках. Он часто плакал и крутил головёнкой во все стороны, голодный, пытаясь открытым наготове ротиком поймать еду — твою ли пустую грудь, висевшую мешочком, тряпицу ли с жёваным хлебом, вместо рожка, или, на худой конец, мой палец.
Благодаря этому младенцу у нас тогда появилась надежда продержаться какое-то время на плаву, за счёт выданного ему приданого от государства. Отец отнял эту надежду у нас.
Поступок отца непростителен. Он поступил с нами так, как если бы выдернул из-под нас плот, на котором мы неслись по опасной, бурлящей реке. Из-под нас всех, и на этом плоту спокойно поплыл один, нисколько не заботясь, что с нами будет — выплывем или утонем.
Маша замолчала. Она выговорилась и теперь уставилась вопросительно на мать.
Анна сидела на расшатанном табурете и всё так же тоскливо глядела в окно.
Маша подумала: «Всё же как она постарела. Навряд ли она помышляет о постели с мужчиной». Дочери мать казалась уже старой, хотя той не многим более сорока лет, но тяжёлая, беспросветная жизнь, полная всевозможных огорчений, отложила на её лицо горестные складки морщин, особенно возле рта. Тощий живот, плоская грудь не украшали её, как и её ситцевые платья, выцветшие, выгоревшие на солнце. Но всё же лицо её сохраняло миловидность, а тёмно-карие глаза всё ещё были хороши и ярки.
— Ну, всё у тебя? — не отрываясь от окна, сказала она и, повернувшись вполоборота к Маше, продолжила: — Ну так вот что я тебе скажу. Мало ты ещё понимаешь в жизни. Мелко плаваешь и задница у тебя наружи. Полуголодной тебе сидеть не надоело. Он раскаивается, и, поди, изменится, ведь старость подошла.
И приняла. Это было настоящим потрясением для Маши. В небольшой комнатке, где жили они втроём без всяких удобств, в тесноте, теперь появился ещё и человек, в сущности, чужой ей, вызывающий у неё чувство гадливости, к тому же навязывающий себя ей в папаши. В подпитии он даже предъявляет на неё свои какие-то права, и если учесть, что у неё ещё с детства слово «отец» ассоциируется со словами «измена», «предательство», то можно понять, в каком положении оказалась Маша.
Она стала как можно меньше находиться дома, когда отец был там. К счастью, он долго не засиделся дома. Станция Самсоново небольшая, предприятий, где можно бы устроиться на работу, мало, и его здесь быстро раскусили после первого увольнения за пьянку. Вскоре ему пришлось искать работу в близлежащих населённых пунктах. Так Александр Акимович докатился до большого поселка Мукры, где на некоторое время и задержался.
А Маша в это время жила в предчувствии больших перемен в жизни. Она сдала последний экзамен в школе на отлично, как и все предыдущие, и намеревалась подать документы в педучилище в город Карши. Это в трёх часах езды поездом. Об этом она давно мечтает — стать хорошей учительницей, как Валентина Васильевна Полякова, её учительница русского языка и литературы, и встретить наконец своего принца на белом коне.
Скоро перемены стремительно надвинутся, увлекут её в водоворот событий, из которых и сложится её дальнейшая жизнь, далёкая от той жизни, которую она себе желала и о какой мечтала. Как сложится у неё жизнь, над этим немало потрудился её отец, явившийся в их семью будто бы только за тем, чтобы изменить ход событий в худшую сторону, выполняя, быть может, роль рычага в руках кого-то могущественного, влияющего на судьбы людей.
Машу немного огорчало, что она не может уговорить никого из своих близких подруг поступать вместе с ней в педучилище — их пугал большой конкурс. Поступали кто куда: на путейщиков в Сталинабад, на медсёстер в Чарджоу. И вообще, дружба между девочками-одноклассницами заметно ослабла. Прежде они целой группой ходили вечером по единственной на станции аллее. Пели, шутили, смеялись. Теперь это случалось редко. Все разбрелись по двое-трое, по своим интересам. Между собой шушукаются. Многие завели себе кавалеров.
Завели себе ухажёров и лучшие её подруги — Нина Голощенова и Люба Кручинина. Жили подружки близко, поэтому и вечера проводили, как правило, вместе, но это было раньше. Теперь же Нина и Люба уединяются со своими ухажёрами где-нибудь в укромном месте. А Маше приходится идти домой и скучать на скамейке возле дома одной. Впрочем, скучать долго — это было не в её характере. Она с интересом наблюдает за парочками, прохаживающимися по аллее.
