Читаем Мужские прогулки. Планета Вода онлайн бесплатно

© Издательство «Радянський письменник», 1984.

Нервная, зубчато-ломаная линия города, уходя далеко к горизонту, то взлетала вверх вместе с новыми, нарядно-белыми высотными домами и с вознесенным серебром легких воздушных куполов планетария и обсерватории, то опадала россыпью одинаковых, как соты, жилых пятиэтажек, то вставала тусклыми монолитами заводских корпусов, то превращалась в светлую геометрию автострад, то горбатилась темными спинами мостов, вздыбленных над серой, прихотливо вьющейся рекой. Городское многообразие сплеталось в причудливый узор, в котором, несмотря на хаотичность и загроможденность, чувствовалась стройная гармония. Бессолнечное небо тихо покоилось над всем этим, излучая рассеянный и мягкий свет.

Михаил Михайлович Фиалков, тридцатилетний врач-педиатр, стоял на вершине обрывистого, заросшего боярышником холма и, облокотясь на тумбу ограждения, смотрел вниз. Он любил иногда после работы бывать тут, в тихом, безлюдном уголке парка, и стоять вот так, отрешась от дел и забот, давая душе и телу отдых, и любоваться расстилающимися внизу, по-вечернему залегающими в сиреневую дымку далями.

Есть неизъяснимое очарование в прозрачной акварельности межсезонья, поры, когда зима уже отступила, а весна еще запаздывает. Безлистый, бестравный мир широко и доверчиво открывается взору. Все вокруг волнует новизной, обостренной предметностью, живой телесностью.

Михаил Михайлович был сентиментален. Какая-нибудь картина природы, любая задушевная мелодия способны были растревожить его до слез, вызвать воодушевление, жажду творить что-то доброе и юношескую готовность к чему-то хорошему — к счастью ли, к чуду. Чувства раскрылись нежно и светло, хотелось откровенности, хотелось делиться с кем-то своими переживаниями и встретить отклик в чьей-то родственной душе.

Глубоко, всеми легкими вдохнув чистый холодно-сладкий воздух парка, Михаил Михайлович оторвался от парапета и быстрым пружинистым шагом двинулся на стоянку маршрутного такси. Минут через тридцать он уже находился в центре, где ему предстояло пересесть на автобус, идущий в Заречье. Он ехал играть в преферанс. Каждую последнюю среду месяца Фиалков играл в преферанс с «Кинстинтином» — инженером Константиновым, таким же, как он холостяком, владельцем удобной однокомнатной квартиры, любителем литературы о путешествиях, завсегдатаем книжного обменного рынка, где они и познакомились полгода назад, гоняясь за книгой Цыбикова, описывающего религиозные святыни Тибета. Интерес к буддизму и пристрастие к времяпрепровождению за картами и свели их.

Константинов жил в районе новостройки, в «безразмерном», по его собственному выражению, чудовищно огромном доме, закругленном наподобие калача. Сам Фиалков обитал в центре, в старинном, тихом трехэтажном особняке, выходящем окнами в разросшийся рябиновый сад, и, когда он приезжал к Константинову, вид семнадцатиэтажной громадины на двадцать подъездов с бесчисленными окнами, балконами, неопрятно увешанными разноцветным бельем, приводил его в состояние опасливого беспокойства. Всего пять лет прожил в раннем детстве Михаил Михайлович в деревне, но именно они определили во многом его дальнейшие вкусы и пристрастия. Будучи горожанином в первом поколении, он любил и ненавидел город с остротой только что народившегося чувства. Городские пейзажи действовали на него завораживающе, он мог зачарованно остановиться посреди улицы, испытывая раздраженное восхищение от подавляющей его мощи и своеобразной, какой-то нечеловеческой красоты простиравшихся куда хватало глаза пространств, забитых камнем, бетоном, стеклом, машинами, людьми, неоновыми светильниками, обезглавленными ножами садовников криворукими обрубышами тополей, сизой дымкой и гарью выхлопных газов, неумолчным, нескончаемым шумом и грохотом. Фиалков отдавал предпочтение внешнему облику человеческих поселений своего детства. Ему милы были маленькие уютные домишки, прячущиеся в садах, дома с распахнутыми настежь окнами, в которые бьются зелено-белые волны обрызганных росой черемух и откуда виден луг, окаймленный темной полосой леса, а не глухослепой брандмауэр соседнего дома.

…Лифт не работал. Взобравшись на десятый этаж, Михаил Михайлович остановился отдышаться. Сквозь пыльное окно виднелась головокружительно далекая полоска асфальта. «Любопытно, — праздно размышлял Фиалков, — может ли человек безнаказанно для здоровья жить на двадцатом, сороковом этаже вдали от зелени, от земли, от ее запахов и испарений?» Об этом он думал всякий раз, когда оказывался выше третьего этажа.

Приблизившись к знакомой, не обитой дерматином, голой двери, он хотел было нажать кнопку звонка, но заметил, что дверь приоткрыта, и вошел, решив, что хозяин уже поджидает гостей. Каково же было его удивление, когда он увидел в квартире Кинстинтина совершенно незнакомого человека, рассеянно рывшегося в книжном шкафу, к которому хозяин никого и близко не подпускал. Еще больше удивился Фиалков запустению, в каком находилась обычно аккуратная комната Кинстинтина. На тахте валялись кое-как сложенные рубашки, стол был завален бумагами, в кресле лежал полураспакованный тюк белья из прачечной. Незнакомец, белобрысый парень, с мальчишески залихватской небрежностью одетый в джинсы и полинялый вытянувшийся свитер, внимательно наблюдая, как осматривается вошедший, спросил хриплым и одновременно пронзительно-высоким голосом, в котором Фиалкову послышалась невеселая насмешка:

— Что, хозяина ищете?

Что-то странное было во всем этом, и Фиалков настороженно поинтересовался:

— А вы, собственно, э… кто?

— Я-то? — как бы не понял вопроса парень. Он машинально полистал книгу, которую Фиалков сразу же узнал (это был все тот же Цыбиков), неохотно водворил ее на прежнее место и вздохнул. — Следователь я. — И, подумав, добавил: — Следователь районной прокуратуры Махлин. Поджидаю дворника. Квартиру опечатать надо.

Фиалков, растерявшись, спросил осторожно:

— А хозяин… он что… арестован?

Махлин, склонив голову набок, как-то странно взглянул на него.

— Забрали, да. Только не туда, откуда все-таки возвращаются. — В его простывшем голосе послышалась издевка.

— Как это? — переспросил Фиалков, окончательно перестав что-либо понимать.

Махлин протянул к нему руку, нетерпеливо пошевелил растопыренными пальцами, и Фиалков, вдруг смутясь и от своего беспричинного смущения теряясь еще больше, поспешно стал шарить по карманам.

— Нету, — пробормотал он виновато, — забыл паспорт дома.

Махлин опять сбоку, по-птичьи склонив голову, взглянул на него, и его белесые брови недоуменно вскинулись кверху.

— Закурить, — хрипло пояснил он. — Курить страшно охота. А свои кончились.

— Не курю! — с невольным и постыдно радостным облегчением отозвался Фиалков.

Махлин досадливо поморщился и, глубоко засунув руки в карманы, отчего вовсе стал похож на уличного мальчишку, прошелся по комнате, звонко цокая подковами ботинок по голому паркету. Его белобровое лицо теперь выражало одновременно и насмешку и горечь.

— Нету его больше. Инсульт, — сказал он и издал звук, напоминающий не то кашель, не то смех. — Умер неделю назад. Неделю так и лежал… С работы уж пришли, хватились наконец… Во дела!

И Махлин опять издал горлом простуженный сипловато-кашляющий звук. Михаил Михайлович стоял, прислонясь к косяку, и молчал, собираясь с мыслями. Происходящее казалось ему нелепой, дурной шуткой, неизвестно для какой цели разыгрываемой.

— Бывали у нас такие случаи, — продолжал Махлин, — но то — пенсионеры, одинокие старые люди… А этот — молод ведь! Кстати, мог и выжить, если бы вовремя спохватились, если бы в больницу вовремя! Такие дела, да-а…

Михаил Михайлович стоял истуканом. Махлин удивлял его странным голосом, какой бывает у человека, тяжело и часто болеющего ангиной, нелепой для лица официального одеждой и языком — выражался он какими-то расхлябанными, как и он сам, словами и фразами, — и это несоответствие облика и поведения официального лица данному случаю отвлекало от главного, от возможности сосредоточиться и осознать происходящее.

Тем же небрежно-расхлябанным жестом, через плечо, Махлин швырнул Фиалкову что-то взятое со стола. Михаил Михайлович машинально выкинул руку и поймал брошенный предмет, оказавшийся записной книжкой в черной лаковой обложке.

— Посмотри… Вон сколько народища понаписано! — со злостью воскликнул Махлин. — Вон их сколько, друзей! И ни один не кинулся, не поинтересовался, не прибежал узнать, что с другом!

Послушный его требовательному взгляду, Михаил Михайлович открыл книжку и, перелистав несколько страниц, увидел свою собственную фамилию, выглядевшую странно и отчужденно, как бы не имевшую к нему никакого отношения. Он смотрел на маленькие, с легким наклоном влево строчки и не чувствовал ничего, кроме тупого недоумения: был человек — и нет человека!

Махлин всматривался в него, ждал чего-то.

— Вот она, наша жизнь, — меланхолично выдавил наконец Михаил Михайлович и тут же устыдился банальности произнесенной фразы.

Махлин несколько секунд помолчал, потом разочарованно фыркнул и возобновил свой скорый, мелкий бег по комнате. Михаил Михайлович выжидающе смотрел на него. Набегавшись, Махлин круто остановился возле Фиалкова и с досадой закричал своим резким и сиплым голосом:

— А ты-то что? Ты где пропадал? Друг называется! Да я бы таких друзей…

— Что значит «пропадал»? — возмутился Фиалков и неожиданно для самого себя с чопорным видом пояснил: — Я, к вашему сведению, не имею обыкновения пропадать. Просто я… э… мы не являлись друзьями.

На лице Махлин а появилось выражение злой веселости, и он воскликнул:

— Во дает!

Он еще хотел что-то добавить, но тут без стука вошла дворничиха, свежещекая, хорошо одетая молодуха. И Махлин, оставив Фиалкова, полностью переключился на вошедшую — что-то спрашивал, что-то записывал. И Фиалков постоял-постоял, с каждой секундой все больше ощущая неуместность своего присутствия здесь, и двинулся к выходу.

Странная заторможенность прошла лишь на следующий день, и Фиалков испытал естественное чувство потрясения, с медицинской обстоятельностью представив подробности смерти человека, с которым он, уходя из его дома, попрощался небрежно, как обычно делают люди, убежденные, что очень скоро увидятся снова. Кончина знакомого человека вообще поражает и опечаливает, а тут знакомый был молод, всегда казался вполне здоровым. Несколько дней Михаил Михайлович ходил под впечатлением смерти Константинова, и все валилось из его рук. Не давал покоя и неприятный осадок, оставшийся от разговора с белобрысым следователем. Брошенное Фиалкову обвинение в черствости и равнодушии — а как же иначе было понимать слова Махлина? — задело очевидной несправедливостью, не забывалось и царапало душу. Белобрысый следователь с выражением язвительности и горечи на лице был прав вообще, но несправедлив по отношению к Фиалкову. Михаил Михайлович не успел, не смог ничего толком объяснить Махлину.

Действительно, это ужасно, когда человек умирает в одиночестве, не получив ни от кого помощи — и прежде всего от друзей и близких. «Но я-то тут при чем? — мысленно возражал теперь Михаил Михайлович. — Ведь мы не были друзьями!» — «Что тогда тебя заело?» — слышался в его ушах сипловато-пронзительный голос Махлина. «Еще бы не заело, заест тут! Но вот ведь дело-то какое, я чувствую себя без вины виноватым, хотя ни в черствости, ни в равнодушии обвинить себя не могу — не ходили мы с Кинстинтином в друзьях, наши отношения ни по классическим, ни по современным меркам никак не поставишь в разряд дружеских». — «Во дела! — слышался ему язвительный голос Махлина. — Если люди неприятны друг другу, то они не должны встречаться. А если приятны — должны дружить. Я так это понимаю…» — «Но такие отношения, какие были у нас, — сегодня не редкость, — пытался растолковать мысленному собеседнику Михаил Михайлович. — Множество людей связаны друг с другом такими ограниченными контактами. С одним хорошо играть, допустим, в карты, с другим — в теннис, с одним ходить в кино, с другим — разговаривать о работе, третий только и годится на то, чтобы выпить с ним в подъезде и тут же разбежаться в разные стороны». — «Ишь ты, — иронически всхохатывал Махлин, — очень удобно! Узкая специализация, значит?» — «Что поделаешь, — пожимал плечами Фиалков, — дружба — штука весьма избирательная, со взыскательным вкусом. Вот и приходится идти на компромисс, удовлетворять потребность в общении, так сказать, не качественным, а количественным путем…»

Однако какие бы доводы ни приводил Михаил Михайлович в свою защиту, ощущение вины, недоказанной, даже четко не сформулированной, неясной, но оттого не менее упорной, продолжало тревожить его. Что-то мешало ему жить по-прежнему, какая-то неловкость, безотчетное беспокойство, как бывает, когда в глаз попадет соринка, только ощущение мешающей неловкости не физическим было, а иным — душевным, что ли.

Как-то Михаил Михайлович полез в карман пиджака и наткнулся на холодную твердь лака. Он с удивлением узнал в находке записную книжку Константинова. Видимо, тогда, в квартире, по рассеянности он сунул книжку в карман и забыл про нее… Однажды, года два назад, он обронил где-то собственную записную книжку и до сих пор помнит то острое ощущение утраты, какое тогда испытывал, оставшись без сотни адресов, автобусных маршрутов, расписаний самолетов и поездов, а главное — без телефонных номеров знакомых и полузнакомых людей, на которых так щедра жизнь современного человека. Разглядывая дорогую лаковую обложку, Фиалков вдруг представил, что это он умер от инсульта и после него осталась книжка, разбухшая от имен друзей, приятелей, всех этих приятных и нужных при жизни людей, которым он сам оказался на деле безразличен настолько, что никто даже не заметил его отсутствия в течение многих дней. И тогда он почувствовал злость и любопытство ко всем тем, кто был сюда вписан, — очевидно, те же чувства испытывал Махлин к нему самому. Фиалкову непреодолимо захотелось взглянуть на этих людей, бросить им в лицо нечто вроде: «Тоже мне друзья…»