Читаем Рыжая обезьяна онлайн бесплатно

Валентин ТАРАС

РЫЖАЯ ОБЕЗЬЯНА

Фантастический рассказ

Человек дышал спокойно и ровно, могучая грудь мерно подымалась и опускалась. Большая массивная голова утопала в подушке, губы крупного недоброго рта были полуоткрыты. Человек спал.

— Завяжите глаза,— сказал доктор Арт ассистенту.— Руки — в зажимы.

Ассистент накинул на глаза спящего черную повязку и, приподняв его голову с подушки, стянул свободный узел на затылке. Затем он взял левую руку спящего, вытянул ее вдоль тела и защелкнул запястье подобием наручника, который был приделан к сетке кровати. Правую руку приковал сам доктор Арт.

— Укол,— сказал он второму ассистенту.— Полное пробуждение.

Спустя минуту человек пошевелился, попробовал потянуться и дер­нулся всем телом, почувствовав, что руки его прикованы к постели.

— Лежите спокойно,— сказал доктор Арт и осторожно положил руку на плечо пациента.— Вы должны лежать совершенно спокойно и отвечать на мои вопросы. Не удивляйтесь, если вы не узнаете своего голоса — после того, что с вами случилось, он стал другим. Вы меня слышите?

— Я вас слышу,— сказал человек и тут же беспокойно задергался. Голос у него был чуть хриплый — чуть хрипловатый густой баритон. Почти бас.

Доктор Арт мягко, но настойчиво прижал ладонь к напрягшемуся плечу лежащего.

— Не надо волноваться. Я же вам сказал, что голос у вас изменил­ся... Вы привыкнете к нему. Спокойно отвечайте на мои вопросы. Они могут показаться вам странными, даже очень странными,— не пугайтесь и отвечайте. Вы меня поняли?

Человек помолчал, затем сказал шепотом:

— Я вас понял. Но... мне трудно... Трудно говорить громко. Этот... голос.

— Хорошо, отвечайте шепотом. Итак, первый вопрос. Вы помните, что произошло с вами?

— Да... Я попал в автомобильную катастрофу...

— Когда именно это случилось? Назовите, пожалуйста, год, месяц, день и число.

— Это случилось тридцатого августа тысяча девятьсот... года. Ка­жется, была среда...

— Так, хорошо. Теперь скажите, кто вы. Назовите свое полное имя, год вашего рождения, род занятий.

— Я — Адам Гомо Сапиенс, родился в тысяча девятьсот двадцать пятом году, я депутат Высшего Совета, председатель конгресса. Все правильно? — последние слова он произнес громко и вздрогнул. Густой голос прозвучал жестко и властно, но он вздрогнул и опять беспокойно задвигался.

— Вы опять волнуетесь.— Доктор Арт обеими руками прижал к по­стели плечи больного.— Я понимаю, трудно... Трудно привыкнуть к чу­жому... Я хотел сказать, к другому голосу. Но ведь главное то, что вы это вы. Адам Гомо Сапиенс и никто другой!..

— Почему у меня завязаны глаза? — вдруг спросил Сапиенс.— Я ослеп?

Он спросил тихо, но не шепотом и не дергался больше, только рот искривила гримаса. Доктор Арт сделал знак ассистенту, тот подошел к изголовью кровати со шприцем наготове. Доктор Арт кивнул ему, по­смотрел на лицо пациента —широкие скулы, крупный нос, властный подбородок, покрытый щетиной, темно-рыжей, как медь. Череп пациен­та был гол, выбрит до глянца, но и на нем уже угадывались рыжие воло­сы, такие же огненно-рыжие, как на бровях, полускрытых повязкой.

— Почему вы молчите? — глухо спросил Сапиенс.— Говорите... Я не трус.

Доктор Арт поправил на глазах Сапиенса повязку, помолчал секунду.

— Нет, вы не ослепли... Но...

— Я изуродован так страшно, что...

— Вы были изуродованы. Непоправимо.

— Непоправимо? Тогда... почему «был»?

— Вашу машину ударил тяжелый грузовик,— доктор Арт продолжал, как бы не слыша вопроса.— Он смял ее буквально в лепешку, рас­плющил о перила моста. Ваше тело превратилось в месиво, в кровавую кашу. Тем не менее вы живы.

— Как же вам удалось спасти меня? — хрипло спросил Сапиенс и попытался сесть.— Вы сказали- кровавое месиво... Но я... Я чувст­вую... себя!

— Мы спасли ваш мозг,— тихо сказал доктор Арт и, не давая Сапиенсу осознать сказанное, громко и решительно спросил: — Вы соглас­ны с тем, что человек, в данном случае — вы, это его мозг?

— Мозг? — Сапиенс снова попытался сесть.— От меня остался только мозг?

Ассистент тревожно посмотрел на доктора Арта, взвел шприц. Док­тор остановил ассистента жестом, уперся рукой в грудь Сапиенса.

— Спокойно... Вы сами сказали, что чувствуете себя! Вот я упи­раюсь в вашу грудь, притрагиваюсь к вашей руке. У вас есть тело. Здоровое, сильное тело. Оно не такое, как раньше, но оно ваше. И в сущно­сти ничего не изменилось. Вы сами сказали нам, что вы — Адам Гомо Сапиенс. Ваша личность сохранена, ваше «я» существует. Потому что личность — это мозг.

Сапиенс вдруг рванулся.

— Я схожу с ума! Снимите повязку! Освободите меня. Я хочу это видеть!

Доктор Арт кивнул ассистенту, и тот, нагнувшись над Сапиенсом, ввел иглу шприца в его левое предплечье. Сапиенс мгновенно обмяк...

— На сегодня достаточно.— Доктор Арт встал со стула, медленно снял и протер очки. Ассистенты выжидательно смотрели на шефа.

— Пусть спит,—сказал доктор Арт.— До субботы.

Он надел очки, посмотрел на своих ассистентов, на Сапиенса, сдер­нул с него наглазную повязку — плотно прикрытые рыжие ресницы даже не дрогнули.

Доктор с минуту постоял над спящим. Тот дышал глубоко и свобод­но, солнечные блики лежали на его лице и на подушке. Доктор Арт за­думчиво почесал кончик носа, повернулся к ассистентам — высокий, прямой, с непроницаемым жестким лицом. Очки зеркальные, и глаз не видно, неожиданно печальная линия губ не вяжется с жесткостью осталь­ных черт. Он усмехнулся едва заметно.

— Ему еще предстоит узнать, что внешне он — рыжак. И это, по­жалуй, самое трудное.

Он усмехнулся снова, почти улыбнулся — жестко и в то же время горько:

— Ирония судьбы! Вы знаете, что он говорил за день до катастрофы на митинге в Акоро? «Наши заклятые враги клевещут на великого вождя нашего движения, утверждая, что он был рыжак. Они бросали ему это ужасное оскорбление еще в первые годы национального взрыва. Каково было исконно белокурому человеку слышать такое? Это могли придумать только сами рыжаки. Наш великий вождь был рыжак? Ложь!» Да, наш великий вождь не был рыжаком — он был просто огненно-красным. Но это было так давно, целых сто лет назад. У Ада­ма Гомо Сапиенса было время его перекрасить.

Ассистенты сдержанно улыбнулись — шеф имел право на некоторые вольности в своих высказываниях.

***

«Главное Бюро Национальной Охраны уполномочено заявить следующее:

1. 30 августа имело место покушение на жизнь председателя кон­гресса Адама Гомо Сапиенса. В тот момент, когда председатель в своей машине проезжал через мост Одро, встречный семидесятитонный грузо­вик круто повернул на машину председателя, прижал ее к чугунным перилам и раздавил. Обезображенный и истекающий кровью председа­тель был доставлен в больницу, где врачи предпринимают все, чтобы спасти ему жизнь.

2. Задержанный водитель грузовика некий Рам, по происхождению рыжак, показал на допросе, что происшествие не было несчастным слу­чаем,— это было сознательное преступление. Рам выполнял приказ рыжацких заговорщиков. По распоряжению правительства Главное Бюро Национальной Охраны арестовало лидера рыжаков писателя Миро Пастуха и провело соответствующее дознание, после чего арестованный был немедленно предан суду Высшего Трибунала. Высший Трибунал признал Миро Пастуха виновным в подготовке заговора и покушения и приговорил его к смертной казни.

Приговор приведен в исполнение.

1 сентября».

***

Письменное заявление доктора Арта, руководителя Центральной клиники нейрохирургии, Тайному Государственному Совету.

В ответ на запрос Совета сообщаю: полную пересадку мозга интере­сующего Вас пациента можно осуществить только в том случае, если в распоряжении хирургов будет черепная коробка и тело абсолютно здорового человека. Причем мозг пациента должен быть пересажен в новую черепную коробку немедленно после того, как из нее будет уда­лен старый мозг. Сохранить мозг пациента в его прежней черепной ко­робке невозможно, так как она получила тяжелые травмы и мозг уце­лел только чудом. Невозможно сохранить и прежнее тело — оно изуве­чено непоправимо.

Относительно гарантий. Я гарантирую полное восстановление всех физиологических функций организма и сохранение личности пациента. Многочисленные опыты на животных, в том числе и на высших обезья­нах, показали, что данная особь сохраняет все свои индивидуальные свойства после того, как ее мозг пересажен. Это та же особь, только в другой оболочке. Но я повторяю еще раз, что для осуществления опе­рации нужен абсолютно здоровый человек (новая оболочка пациента), который должен быть живым до самого момента операции. Я не пред­ставляю, где можно взять такого человека, и сомневаюсь, что он най­дется. Нужен либо доброволец, согласный принести себя в жертву, либо человек, приговоренный к смертной казни. Но это отпадает, ибо по за­конам страны белокурый не может быть приговорен к смерти, какое бы преступление он ни совершил.

Мозг пациента может быть сохранен в течение только трех суток. Травмированная черепная коробка не позволяет рассчитывать на более длительный срок.

В. И. Арт, главный хирург и руководитель Центральной клиники нейрохирургии.

30 августа, 19 часов 15 минут.

***

30 августа, 22 часа 45 минут.

Особое решение Тайного Государственного Совета.

Мозг председателя конгресса есть достояние нации и страны. Су­ществует острая необходимость сохранить это мозг, ибо мысль предсе­дателя, его государственный ум незаменимы в современных условиях внутреннего положения страны и международной обстановки.

Тщательно обсудив этот вопрос и принимая к сведению заверения доктора Арта, что в дальнейшем он путем генетических изменений в организме ликвидирует рыжий цвет волос, а также прочие характер­ные черты рыжацкого типа, Совет постановляет:

1. Обязать доктора Арта произвести пересадку мозга председателя в черепную коробку приговоренного к смертной казни писателя Миро Пастуха.

2. Смертную казнь произвести в Центральной клинике нейрохирур­гии с полным соблюдением всех условий, необходимых для успешного осуществления операции.

3.Все вышеизложенное является строжайшей государственной тай­ной и не подлежит оглашению. Тот член Совета, который хоть в малей­шей степени нарушит особую секретность принятого решения, будет, несмотря на существующее в стране законодательство, приговорен к смерти.

***

... Ему приснилась степь. Бескрайняя, как изумрудный океан, весен­няя степь, и розовые тюльпаны на ней, куда ни глянь — розовые тюль­паны в нежной зелени трав. И солнце светило над степью, прозрачное и чистое, словно отраженное в голубой воде, еще не жаркое, легкое солнце. Он слышал неумолчный звон кузнечиков и вдыхал запахи тра­вы, сладкие, душистые запахи — в них еще не было сухой терпкости и полынной горечи лета. И блеяли овцы. Целые стада белых овец. Они катились по степи, как волны океанского прибоя, и ласковый ветер дул в лицо, и ржали лошади пастухов. Он тоже ехал верхом на лошади, не ехал, а плыл, плавно качаясь в войлочном седле, бросив поводья, и когда нужно было повернуть лошадь, он трепал ее по сухой и горячей шее. Рядом и впереди ехали другие пастухи — а то, что он сам пастух, он знал в этом сне,— рядом и впереди ехали другие пастухи в широко­полых войлочных шляпах и клетчатых рубашках, в холщовых шарова­рах, обутые в постолы из бараньей кожи. И на нем была такая же вой­лочная шляпа, и клетчатая рубашка — зеленая клетка на красной шер­сти,— и шаровары, и постолы, и фляга в войлочном чехле висела у него на ремне, и охотничий винчестер висел за плечами — все, как у других. Он был пастухом и гнал овец в сторону океана, к Синей реке...

Вдруг над степью метнулась тень громадной птицы, и овцы — белые волны на зеленой глади — повернули вспять, словно внезапно переме­нился ветер и погнал обратно валы прибоя. Пастухи пришпорили лоша­дей, и он тоже пришпорил свою лошадь, схватил левой рукой поводья, а правой стал снимать через голову винчестер. Птица — «аранга», что значит «небесный волк»,— делала широкие круги над степью. «Аранга! Аранга!» — кричали пастухи и скакали наперерез овцам, и он тоже кри­чал: «Аранга!» Птица улетела, и белые волны овец покатились к гори­зонту. И тут его кто-то окликнул: «Миро! Миро!» Это был женский голос, и услышав его, он круто повернул лошадь назад и привстал в стременах, и такое острое ощущение счастья заполнило грудь, что он задохнулся. И проснулся с этим ощущением. Сон забылся мгновенно, он не смог бы рассказать, что ему снилось, но ощущение еще жило в груди какие-то доли секунды. Незнакомое, никогда неизведанное ощущение счастья. Но вот пропало и оно, и ему стало страшно. Хотя он и не помнил, что видел во сне, он знал, что сон этот был «чужой», не­мыслимый для него, сон из другого мира. Он посмотрел на свою руку, лежащую поверх одеяла: на белой коже проступали рыжие пятнышки веснушек, курчавились на тыльной стороне ладони бронзовые волосики.

Он пересилил страх, сел в постели и снял со стоявшего на ночной тумбочке телефона трубку, набрал три нуля.

— Доктор Арт? Прошу вас немедленно зайти ко мне...

Стенные часы — гладкий деревянный циферблат, коричневый, цифрыи стрелки из серебристого металла — показывали восемь утра. На часах играли солнечные зайчики, плавно соскальзывали с циферблата па пол,, по кремовой панели стены, и снова прыгали вверх. Это ветерок шевелил на окне занавеску.

Сапиенс некоторое время бездумно следил за перемещением солнеч­ных пятен по стене и циферблату, ждал, когда они косо метнутся в угол—доктор Арт откроет дверь в палату, занавеску сквозняком отбросит от окна, и зайчики шарахнутся в сторону. Но они не шарахну­лись: занавеску не отбросило, а прижало к окну, солнечные блики за­дрожали на циферблате, радужно вспыхнули стрелки. Пять минут девятого.

Сапиенс повернул голову к двери, натянул одеяло выше живота. Солнечный свет падал на руки, и рыжие волосики казались золотыми. И веснушки на белой коже были видны особенно отчетливо — отврати­тельные рыжие пятнышки, точно ржавчина въелась. Сапиенс стиснул зубы, молча, кивком, приветствовал доктора Арта.

Доктор был без халата, в легком сером костюме и золотистой ру­башке, в сандалетах такого же золотистого цвета. Он подошел к кро­вати, неся перед собой стул, поставил его почти рядом с изголовьем и сел, положив ногу на ногу.

— Что вас беспокоит? — он смотрел на Сапиенса сквозь стекла очков, обыкновенных, не зеркальных, но, хотя стекла были толстые, они почему-то не увеличивали зрачки, а уменьшали — взгляд казался настороженным и колючим.

— Меня беспокоит эта ржавчина,— глухо сказал Сапиенс и уставил­ся на свои руки.— Рыжая ржавчина. Я не могу видеть эти пятна...

Доктор Арт чуть переменил позу, вернее, не переменил, а переложил правую ногу на левую, поменял их местами, покачал носком сандалеты.