Читаем Три года одной жизни онлайн бесплатно

От Москвы до Прозоровки — сорок верст, а поезда тащились чуть ли не полдня. Обветшали за годы войны железнодорожные пути, не хватало угля, паровозы топили дровами; их и рубили зачастую на перегонах — сырые, они плохо разгорались, чадили...

В клубах дыма и пара надсадно пыхтит старый локомотив «овечка». Тяжел для «овечки» состав. На платформах, вагонах — надписи: «Победили Антанту, победим и голод», «Поможем голодающим Поволжья!» В вагонах зерно, мякинная мука, чечевица — то, что удалось выделить из скудных запасов перебивавшихся еще кое-как центральных губерний.

Тащится тяжелый состав мимо заросшего соснами оврага, мимо пруда, взбухшего от полой воды. Облепили берег пруда убогие домишки — Батрацкие выселки. Когда-то они были приписаны к имению князей Прозоровских. Промотавшийся князь проиграл их в карты хозяину Московско-Казанской железной дороги фон Мекку. Живописный лес, родниковый пруд — предприимчивый немец решил превратить Батрацкие выселки в «Подмосковную Швейцарию». Возвел на берегу четыре добротных дома, хотел даже покрыть их по швейцарскому образцу черепицей, но не успел — началась революция. Так и остались в соседстве с Батрацкими выселками недостроенные дома фон-мекковской «Швейцарии».

У семафора эшелон остановился — дальше исправна была лишь одна колея, приходилось ожидать встречного.

На тупиковой ветке стояли теплушки — здесь жили семьи железнодорожников. Машинист дал короткий свисток. В дверях одной из теплушек появилась женщина в накинутом на плечи платке, с узелком в руках. Следом за ней, путаясь в непомерно большом фартуке, выбежала девочка.

С паровоза спустился машинист, спрыгнул мальчуган лет двенадцати.

— Ну, как вы тут? — кивнул машинист жене. — Управляетесь?

Женщина развязала узелок — в нем было два ломтика хлеба, пяток мелких, как орехи, не остывших еще картофелин.

— Вот... Все, что удалось выменять сегодня.

— Ничего, обойдемся. Володька дале не поедет.

— Почему? — встревожился мальчик.

— Матери надо подмочь! — строго сказал машинист. — Дров, поди, уже нету. Сбегаешь в лес, наломаешь сушняка.

Отец и сын сели перед паровозом на рельс, быстро управились с немудреной едой.

Посмотрел машинист на вымазавшегося у топки помощника, улыбнулся.

— С Володькой нашим, мать, теперь не шути — пионером стал, при депо организацию создали.

— Это что же такое?

— Пионер-то? Тоже, значит, партейный. Галстук, видишь, на шее. Спрятал только, чтоб не измазать, под рубаху. О трех концах он у них, галстук-то. Единство, стало быть, трех поколений — пионер, комсомолец, коммунист.

Мать прижала голову сына к груди.

— Неужели и их мобилизуют куда-нибудь... партейных таких?

— Все, мать, мобилизованные сейчас, нельзя иначе...

Машинист ссыпал в рот оставшиеся на ладони крошки хлеба.

Прошел встречный поезд. Машинист поднялся на паровоз, помахал жене и детям картузом, дал сигнал отправления.

Отдуваясь паром, вновь потащила «овечка» тяжелый состав.

Провожая отца, Володя пробежал до леса рядом с паровозом. У опушки остановился и вдруг увидел на крыше одного из вагонов трех одетых в лохмотья парней. Через открытое вентиляционное окошко они силились вытащить крюком мешок зерна.

Владимир крикнул, но парни не обратили на него ни малейшего внимания. Вскочив на подножку проходившего мимо вагона, Володя перебрался на тот, где орудовали воры, влез на крышу. Одному с троими, конечно, не справиться, но помешать можно.

— У кого воруете?! У голодающих ведь!

— А тебе что?.. Охранять приставили? — обернулся один из парней.

— Не смейте! — Володя вцепился в мешок, свесившийся уже из окна.

Парень замахнулся крюком. Владимир увернулся от удара. Вагон резко качнуло на стрелке. Оказавшиеся на краю крыши Володя и парень с крюком не удержались и вынуждены были спрыгнуть под откос — хорошо, что паровоз только еще набирал скорость.

Парень с крюком поднялся первым и сразу кинулся на Володю. Вырвал Володя у него крюк. Парень схватил камень... Тут из леса с лаем выбежала собака, раздался звонкий голос:

— Взять его, Джек, взять! Дядя Тарас, сюда!

Увидев собаку, вор с руганью бросился на другую сторону насыпи.

На опушку вышла девочка — белая панамка, туфли с бантиками... Ни на Батрацких выселках, ни в Прозоровке Володя таких франтих не видел.

Девочка подбежала к Владимиру, схватила его за руку:

— Бежим, а то вернется... Вон он дылда какой!

По узкой лесной тропинке добежали до оврага. Остановились, перевели дух.

— А где же... дядя Тарас? — спросил Володя.

Девочка рассмеялась:

— Дома дядя Тарас... Пугнула я просто дылду этого...

— А он кто?

— Дылда?

— Нет, твой дядя Тарас...

— Пчеловодом у Прозоровских был…

— А теперь?

— Занимается пчеловодством сам. Флигель в лесу знаешь?

— Буржуйский?

— Какой же он буржуйский? — усмехнулась девочка. — И прежде-то в нем прислуга жила да тетя моя — гувернантка.

— А это... что?

— Гувернантка-то? Ну та, что детей учит... французскому, немецкому...

— И тебя учила?

— И меня.

— Знаешь по-французски?

— И по-французски, и по-немецки.

— А ну, скажи что-нибудь…

— Парле ву франсе?

— Это что же такое?

— Говорите ли вы по-французски? — улыбнулась девочка. И тут же спросила сама: — А почему на тебе галстук? Ты что — пионер?

Володя смерил «барыньку» недоверчивым взглядом:

— Небось и не знаешь, что это значит?

— Пионер? — лукаво переспросила девочка. — А сам-то знаешь?

— Как-нибудь, — с достоинством ответил Володя. — Тоже, значит, партейный. Поняла? — спрятал выбившиеся концы галстука за ворот рубахи.

— Получается, что знаменитый мореплаватель Христофор Колумб, который жил четыреста лет назад, был «партейный»?

— Четыреста лет! Да тогда и партии не было...

— Но его тоже называли пионером, — стояла на своем девочка. — Вот и жаль, что не знаешь по-французски.

— Это еще зачем?

— А затем, что «пионер» — слово французское и означает: первооткрыватель, — пояснила «барынька» — И галстуки, если хочешь знать, примерно такие же носили еще при революции во Франции.

— А она там была?!

— Сто лет назад, — авторитетно заявила девочка. — Не как у нас, конечно, но тоже устраивали баррикады и сажали «деревья свободы». Знаешь что, — предложила вдруг она, — давай и мы посадим дерево!

— Зачем?

— Ну просто так... В честь твоего вступления в пионеры. А потом, когда разрешат вступить и мне, посадим второе... Говорят: «Посадившего дерево поблагодарят внуки». Пусть поблагодарят и нас.

Володя посмотрел на девочку внимательнее.

— А тебе разрешат?

— Посадить дерево?

— Вступить в пионеры?

— Не знаю, — вздохнула девочка. — Дядя — за революцию... Тетя — не очень...

— А ты?

— Я, конечно, за! Про Овода читал?

— Про муху, что ли?

— Про героя. Подожди минутку.

Девочка убежала и скоро вернулась с двумя книжками.

— Вот тебе и про Овода, и про Христофора Колумба. Эти прочтешь, еще дам. У нас книг много.

Книги Володя любил.

— А когда прочту, куда принести?

— Во флигель.

— В буржуйский дом не пойду! — отрезал мальчик.

— Ну хорошо. Принеси сюда, вон хоть в дупло положи, — показала она на кряжистую иву.

Домой Володя вернулся уже в сумерках. Не так-то просто было наломать связку сушняка — в лес ходил весь поселок, подбирали все начисто. В оконцах теплушки было темно: экономя керосин, спать ложились пораньше. Чтобы никого не будить, Владимир прошел мимо сестренки и младшего брата босиком, но мать услышала:

— На печке, Володик, картошка... Теплая еще.

Гулко тикали на стене ходики. В печурке тлели угли. Володя раскрыл дверцу печки, вынул из-за пазухи книги.

Тлевшие угли стали покрываться пеплом, Володя с трудом различал буквы. За оконцем светила луна, она висела на звездном небе как большущий фонарь. Володя взял зеркальце, направил лунный луч на страницу. Бегая по строчкам, световой зайчик дрожал, но читать все-таки было можно.

Остыл картофель, почернели в печурке угли, гулявший по теплушке ветер разнес по полу пепел. Петухи пропели второй раз. А Володя не мог оторваться от чтения...

Прочитав обе книжки за три дня, отнес их в условленное место. Через день, отправившись за сушняком, заглянул опять в дупло ивы. Книжки лежали еще там. Шли дожди, и книги подмокли. Делать нечего, пришлось идти во флигель.

Вдоль забора с лаем носился Джек. Володя окликнул его, но пес не признал знакомого.

На лай собаки вышла высокая дама в пенсне, сказала с крыльца:

— Бог подаст!

— Я не за милостыней, — нахмурился Володя. Вынул из-за пазухи книги: — Вот, ваши...

Женщина удивилась:

— Как они к тебе попали?

Володя запнулся — ведь он не знал даже имени девочки.

— Мне... дали их почитать...

— Наташа?

— Я должен был их оставить для нее...

— Где?

— В дупле ивы.

Дама всплеснула руками:

— Совсем как в «Дубровском»... Ах, Натали, Натали! — Взяла книги, сухо сказала: — Наташа больна... И вообще... я запрещаю ей дружить с кем попало!

Володю бросило в жар. Резко повернувшись, он ушел.

За флигелем начиналась огороженная со всех сторон пасека. Сплошной тесовый забор был обит колючей проволокой. Обогнув пасеку, Володя свернул уже на лесную тропинку, как вдруг раздался короткий свист. В заборе раздвинулись две доски, и в образовавшемся лазе показалась голова парня — того самого «дылды», с которым у Володи была схватка за мешок с зерном. Глаза вора,. не моргая, уставились на Владимира.

— Ты-ы?

Он вылез, огляделся по сторонам, протянул ехидно руку:

— Ну, здоро́во!

Володя молчал.

Тогда «дылда» дернул его за конец галстука. Володя отпихнул вора.

— Ошейник повесил красный, а у бар в холуях?

Угрожающе наступая на Володю, хулиган свистнул. Владимира схватили сзади за руки.

— Жмурик, останешься на шухере! — бросил «дылда» остролицему парню в облезлой женской кацавейке.

Володю подтащили к сосне, прикрутили веревкой.

— Заткните кляпом орало, чтоб не пищал, — продолжал распоряжаться главарь.

Чьи-то руки грубо всунули в рот Владимиру тряпку.

Раздвинув оторванные снизу доски, жулики опять полезли на пасеку.

Володя осмотрелся. Кроме трусливо озиравшегося по сторонам парня в кацавейке, рядом никого не было. Попытался избавиться от кляпа — закашлялся, заметался, лицо покрылось багровыми пятнами.

— Но-но, — не на шутку испугался беспризорник, — еще задохнешься! Кричать не будешь — выну. Не будешь?

Володя кивнул головой.

Парень вынул кляп.

— Что это он тебя Жмуриком зовет? — спросил через некоторое время Володя.

— Собака тут бродила, — нехотя отвечал парень, — слепая, бездомная. Жмуриком прозвали.

— Где же она теперь?

— Живодеру, гады, сплавить хотели, я отбил... Пристроил у старухи одной... Хожу, когда добуду что, подкармливаю... Вот и дразнят Жмуриком.

— А матери, отца у тебя нету, что ли?

— Померли...

— С голоду?

— Мать с голоду, отец с тифу…

— У самого мать с голоду померла, а у голодающих воруешь... Помогал ведь тогда мешок-то тащить...

— Ну и помогал. А тебе что?! — огрызнулся беспризорник. — Протокол сымаешь?!

— Да нет, просто так я. По-настоящему-то зовут как?

— Коськой. А что это, правда, на шее у тебя?

— Галстук, — с достоинством ответил Володя. — Частица революционного знамени...

— Кто ж дал ее тебе, частицу эту?

— После клятвы вручают. На верность революции... Про пионеров слыхал?

— Кто такие? Прозоровские?

Володя улыбнулся:

— Первооткрыватели! Христофор Колумб, например, Америку открыл. Четыреста лет назад. Самый смелый мореплаватель. А теперь самые смелые коммунисты. Они тоже первооткрыватели. Мы их смена...

Снова раздвинулись доски забора. Костя торопливо сунул Володе в рот уголок тряпки. Воры выволокли улей. Встревоженные пчелы жужжали над ними, жалили то одного, то другого. Главарь ругал нерасторопных помощников:

— Сымай крышку!

— Ишь ловкий... Сымай сам!

Зло сплюнув, главарь сдвинул с улья верхнюю дощечку, выхватил рамку. Она оказалась пустой вощевкой. Выругался, выхватил другую — то же самое.

Пчелы кружили над ворами, запутывались в волосах, лезли под рубахи.

Пустой оказалась и третья рамка. Бросив ее, «дылда» кинулся в лес. Пустились наутек от растревоженных пчел и его помощники.

Топтался на месте только Костя — не знал, как поступить с привязанным к дереву Володей. Оставить — зажалят до смерти. Отмахиваясь от разъяренного роя, достал из кармана нож, полоснул острием по веревке.

— Беги! — крикнул он и скрылся в кустах.

Попробовал Володя освободиться от веревки — не тут-то было: впопыхах Костя разрезал не тот конец. Пчелы облепили Володе лицо, от боли защемило сердце. Ткнулся лицом в землю. Лежал так, пока не почувствовал, что кто-то подошел.

Поднял Володя запухшие глаза, увидел мужчину с сеткой на голове и дымарем в руках. Как видно, это был хозяин пасеки, дядя Тарас, которым Наташа пугала «дылду».

— Кто?! — кивнул он на выпотрошенный улей.

Володя с трудом пошевелил вздувшимися губами.

— Э-э, брат, да ты связан?

Пчеловод вынул из-за пояса кривой садовый нож, рассек узел веревки, скинул с себя куртку, прикрыв ею Володю, повел его к флигелю.

— Ксения Петровна! — крикнул он еще издали. — Помогите парню!

Провел Владимира в полутемную комнату, уложил на диван.

У Володи кружилась голова, дрожали ноги и руки. Вошла женщина, отдернула штору.

— Ты?!

То же строгое лицо, висящее на шнурке пенсне. Володя попытался было подняться, но женщина остановила его:

— Лежи! Столько укусов, опасно... Наташа! — крикнула она в дверь. — Принеси холодной воды и полотенце!

Через минуту с тазом в руках вбежала Наташа. От неожиданности она даже вскрикнула.

Женщина сняла с Володи рубашку, принялась смазывать места укусов чем-то липким, пощипывающим.

— Положи примочку, — сказала она Наташе.

Исполненная усердия помощница шлепнула на грудь Володе невыжатое полотенце. Владимира затрясло от холода.

— Тетя, его знобит!

— Не поливай так водой, крепче выжимай!

Женщина поднесла к дрожащим губам мальчика ложку с микстурой.

— Что это? — спросил, стуча зубами, Володя.

— Очень вкусная вещь, лекарство из меда. Пей!

Володя выпил. Боль от укусов стала постепенно запихать, и он, сам того не заметив, уснул.

Проснулся к вечеру. Рядом сидела Наташа. Попробовал встать — тело ныло, как от побоев.

— Лежи, лежи! — строго сказала девочка, подбежала к двери, крикнула: — Он проснулся, тетя!

— Сейчас иду! — послышалось в ответ.

Войдя, женщина проверила у Володи пульс.

— Все в порядке. Дай ему еще дядиной микстуры и пусть лежит. Почитай что-нибудь вслух, если уж он так любит.

Она посмотрела поверх пенсне на девочку, улыбнулась чему-то и, высоко держа голову, вышла.

— Что тебе почитать? — спросила девочка.

— Я лучше уйду, — хмуро пробормотал Володя, — нечего мне у господ делать.

— Это кто же господа? — обиделась Наташа. —Я... тетя... дядя?

Володе и самому стало неловко за сорвавшуюся грубость.

— Как не стыдно только, — продолжала девочка. — Тетя хоть и Прозоровская, а всю жизнь в гувернантках. Сладко, думаешь? А дядя, если хочешь знать, тоже пионер... Да, да!