Читаем Возвращение на Сааремаа онлайн бесплатно

ВАЛЕНТИН БЛАКИТ

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА СААРЕМАА

Повесть

Порывистый ветер с шальными приступами холодного дождя третий день почти беспрерывно барабанил по окнам, не выпуская из квартиры. Наконец, похоже, стало успокаиваться. Слоящаяся свинцовая туча уступала место гряде рваных, с иссиня-черными загривками облаков, вытягивающих из-за горизонта серое ошмотье, в котором проблескивали и тут же затягивались бледно-голубые прогалины низкого неба. Но вскоре вновь наползало зловещего цвета нагромождение облаков, налетал шквальный ветер, колошматил деревья, безжалостно срывая ослабевшую, тронутую увяданием листву.

Да, где-то бесится стихия на Балтике, подумал Бакульчик, воочию представляя, как неистово кипит, со стоном выворачивает свое глубинное нутро море, с необузданной яростью бросается на каменистые сааремские берега, да с такой силой, что трудно понять, что стонет: море или вздрагивающая земля. Почти физически ощутил солоноватый привкус воздуха, прело-йодистый запах потревоженных в заводи темно-коричневых водорослей, сжимающие дыхание, валящие с ног порывы ветра... И вновь, Бог весть в который раз за эти годы, возникло острое желание побывать там, хоть мельком взглянуть на знакомые до боли места, завороженно постоять на берегу, каждой клеточкой ощущая могучее, освежающее дыхание мирской стихии. Но знал, точно знал: не бывать тому, не суждено - не те времена, не те возможности... Откладывал из года в год... Дооткладывался до границ, виз, валют, взбесившихся цен на транспорте, да разве только на транспорте. Остались благие намерения да воспоминания. Воспоминания... Давно заметил, что они приходят, одолевают почти всегда с долетающими сюда отголосками балтийской стихии, особенно осенью, когда шторма бесятся там с необычайной силой и яростью.

За некороткую жизнь он имел счастье много где побывать, повидать поистине райские уголки, где, казалось, природа, Бог уже не способны создать нечто более совершенное. Повезло быть свидетелем, участником воистину эпохальных событий, круто повернувших ход истории. Но райские места, важные события, персоналии с годами уходят, меркнут, стираются из памяти, вспоминаются редко, разве что в связи с чем-то происходящим там ныне, заинтересовавшим телевизион­щиков. А этот каменистый осколочек суши, омываемый неласковыми водами Балтики, где никаких заслуживающих внимания событий не происходило и не происходит, вспоминается часто, да в таких ярких, непримутненных временем картинках, что оторопь берет. Вспоминается, и какие-то давние, малозначимые, неприметные события, детали и детальки вдруг начинают приобретать неожиданную подсветку, знаковый смысл, видеться как предвестники, зародыши драматических сдвигов, происшедших на глазах его поколения.

Многое не хочется вспоминать, возникает желание многое приукрасить, многому найти объяснение, оправдание, однако почему-то ничто не хочет вычеркиваться, приукрашиваться, объясняться, оправдываться, возвращается и в снах, и наяву яркими, объемными зрительными картинками, некогда раз и навсегда зафиксированными памятью. И в ушах звучат голоса, которые и сегодня безошибочно узнал бы в любом многоголосии. Они, эти голоса, зовут в те места, а нечто неосознанное, непонятное сопротивляется, удерживает. Вернее - сопротивлялось, удерживало. Теперь, когда все улеглось-угомонилось, исчезло желание разгадывать неразгаданные загадки, осталось одно простое любопытство: своими глазами увидеть, как живет-поживает маленькая Эстония, так решительно взявшаяся за обустройство своего дома. Да сравнить с нами, белорусами, крупной по европейским меркам нацией, впавшей в интеграционный экстаз и сбрасывающей с себя последние национальные одежки. Кто выиграл, кто проиграл? Но удовлетворить даже это простое любопытство сегодня для рядового постсоветского пенсионера Бакульчика - непозволительная роскошь...

Первая и, пожалуй, последняя реальная возможность съездить на Сааремаа, где прошли почти два года его пограничной службы, была сразу же после демобилизации, когда рассказал отцу о забытом в демобилизационной спешке Тубике. Старика удивило, что есть такие умные собаки.

- Езжай и привези! - загорелся отец. - Деньги на дорогу дам. Будет хату стеречь, коров пасти...

***

Тубик - из породы немецких овчарок, но с какой-то примесью - был умнейшей из собак, которых ему, Бакульчику, доводилось когда-либо встречать. У Тубика были абсолютно разумные глаза, казалось, он понимает не только заученные команды, но и саму человеческую речь. Вел себя он с подчеркнутым достоинством, совсем не по-собачьи. Ни на кого не лаял, не рычал, не реагировал ни на чьи задабривания. Слушался только своего хозяина - инструктора служебных собак Ваню Ильина. Знал начальника заставы, относился к нему уважительно, но без подхалимажа: сначала посмотрит на Ильина, а потом уже выполнит команду капитана. Не очень признавал замполита, а к старшине относился и вовсе безразлично.

На ежегодных соревнованиях служебных собак в отряде Тубик всегда занимал первое место, получал медали высшей собачьей пробы и награду своему хозяину - как правило, краткосрочный отпуск на родину.

Но у пограничной собаки и в самом деле судьба собачья: прослужила пять лет - и на списание, независимо, как служила и на что еще способна. На последних состязаниях Тубика обошла молодая сука, оставив ему второе место и Почетную грамоту Ильину. Второй среди тридцати - это не двадцать девятый, но тем не менее вскоре на заставу привезли молодого пса, почти щенка, прошедшего первичную подготовку, - бестолкового, суетливого. Он лаял на ворон, не понимал инструктора, лез играть к Тубику. Тот лежал степенно, не реагировал на дурики молодого, и лишь когда игрун уж слишком надоедал, рычал так, что тот, кувыркаясь, отлетал на безопасное расстояние.

С появлением молодого пса Тубик изменился: ел мало, медленно и без аппетита, команды Ильина исполнял точно, но без былого усердия. Лежал безучастно, положив крупную голову на лапы, а из грустных глаз его исходила какая-то безысходная, горькая обреченность. Видимо, понимал: неизбежно произойдет то, что произошло со старой собакой, когда он прибыл сюда почти щенком.

Как только молодого выдрессируют, отпадет надобность в ветеране. Старшина пошлет солдата копать яму на пригорке за заставой. Ильин повесит на шею ему, Тубику, завоеванные на состязаниях награды, возьмет на поводок, и они отправятся в самый короткий последний наряд. У выкопанной ямы привяжет к кряжистой сосенке , погладит по голове, скажет «спасибо, Тубик, и прости», может, и слезу смахнет. Должен смахнуть - служил ему верно, служил, как умел, как мог. Постоит минутку, быстрым шагом, не оглядываясь, уйдет на заставу. Появится коренастый, лысый старшина, деловито, без лишних движений и сантиментов снимет с плеча карабин, передернет затвор, тщательно прицелится в лоб, между глаз... В самое последнее мгновение он, Тубик, может сделать молниеносный рывок - и хлопнет порванный поводок, а поверженный старшина, не успев нажать на спусковой крючок, будет корчиться от боли на земле... Но этого Тубик не сделает. Его учили так поступать с врагом. Старшина - ему не враг, даже друг, никогда не позволявший обделить полноценной пайкой. Старшина выполняет приказ, как и он, Тубик, выполнял приказы точно и беспрекословно, не рассуждая, хороши они или плохи. У них, людей в погонах, та же собачья служба - выполняй и не рассуждай, Старшина, скорее всего, без всякого желания, протестуя в душе, будет старательно целиться в лоб - чтобы уложить сразу, с одного выстрела, дабы долго не мучился в агонии. Возможно, старшина сам, совсем добровольно вызвался застрелить, чтобы не травмировать психику молодого солдата или самого Ильина - кое-где это поручают солдату, а то и инструктору, хозяину собаки.

Можно, конечно, не дожидаясь того рокового момента, уйти в леса и начать вольное звериное существование, как это делали когда-то его предки. С его хваткой, обонянием, знанием характера и повадок человека он станет неуязвим, будет наводить ужас. Нет... Когда тебя с младенчества учили, дрессировали, не раздумывая, выполнять любые приказы и команды, беспрекословно подчиняться, вольная воля может оказаться хуже, чем пуля между глаз...

Судьба оказалась милостивой к пограничному ветерану Тубику, избавила от неизбежной пули.

Как-то начальник заставы предложил ему, Бакульчику, сходить вместе в вольер.

- Забери к себе на прожектор, - предложил капитан, остановившись возле Тубика. - Списали, а застрелить рука не поднимается. Хорошая собака, через четыре часа еще след берет. Побудет, послужит у тебя, а при демобилизации можешь с собой забрать. Ильину предлагал - не хочет. Забирай и не раздумывай! Понадобится себе - оставишь, не понадобится - милиции продашь. За такую собаку приличную денежку отвалят.

Тубик лежал, вытянув передние лапы, чутко вслушивался в разговор, будто понимая, что решается его судьба.

- И когда можно?

- Да вот и забирай! Старшина провизии добавит, хотя к пище пес не очень прихотлив.

Собака на самом деле понимала суть разговора. Скомандовал «ко мне!», уверенный, что Тубик и не шелохнется, но тот на удивление резво подхватился, не взглянув на Ильина, подошел и присел на задние лапы у правой ноги.

- Вот видишь, сразу и признал!- не менее его удивился капитан. - Меня не очень-то послушается при Ильине. Вот смотри... - и требовательно приказал: - Тубик, ко мне!

Тубик нервно повел головой, но с места не тронулся.- Хорош пес! - еще раз похвалил капитан и распорядил­ся, обращаясь к Ильину: - Выдай сержанту Бакульчику аму­ницию и объясни, что к чему. Амуниция - это ошейник, поводок, сетчатый намордник, глубокая алюминиевая миска. Загрузил в рюкзак и тихо ска­зал: - Пошли, Тубик...

Тубик подчинился, не взглянув на Ильина, будто оби­девшись за его предательство. Хотя вряд ли... Собаки не умеют обижаться, дрессированные собаки умеют лишь слу­жить хозяину, которого им назначают. Даже такие умные, как Тубик. Ему показали нового хозяина - и прежний пере­стал существовать...

Двенадцать километров до прожектора по знакомой, вы­топтанной нарядами тропе, петляющей между огромных камней, кряжистых сосен, в можжевеловых зарослях, то от­даляясь, то приближаясь к самой кромке моря, обычно мед­лительно-степенный Тубик бежал непривычно резво, даже воодушевленно. Обгонял, останавливался, чутко вслушива­ясь в морские и лесные шумы, пропускал вперед, оставаясь в метрах десяти, опять опережал, демонстрируя готовность в любой момент броситься на защиту хозяина, выполнить лю­бые его приказания.

Пополнение обрадовало всех. Тубик был незаменим в карауле - чужого чуял за версту. Ко всем относился одина­ково ровно, но за хозяина признавал только командира. Без его разрешения - «Тубик, слушаться» - никому не хотел по­казывать, что умеет, на что способен. А умел и одеяло ста­щить, попроси только: «жарко», и шапку, пилотку с головы снять, и проползти по-пластунски, принести все, что потре­буешь, найти что-либо, где его ни спрячь.

***

О том, что забыл взять Тубика, спохватился только в Кингисеппе, когда получил на руки все демобилизационные документы. Очень расстроился и поразился: а ведь Тубик предчувствовал. что именно так и случится! Только теперь дошло, почему пять дней назад он вдруг впал в непонятную тоску и слезливость. Непостижимо! Возникло желание воз­вратиться, но в штабе уже выписали групповое проездное требование и до Таллинна предстояло добираться организованно, а дальше уже индивидуально, кому куда надо. Подумал: «Обожди, Тубик, через недельку-другую обязательно вернусь и заберу тебя...»

С первой партией демобилизантов имел намерение встретиться и попрощаться начальник пограмотряда. Хотя полковник был для них уже вроде бы и не начальство, но волновались: наводили марафет, украшали погоны новыми лычками, радуясь, что к демобилизации добавили еще по одной, хотя, казалось бы, какая тут радость - через день-два снимут и погоны, и опостылевшую форму. Да зря старались - полковника срочно вызвали в Ригу в штаб округа, и ом был вынужден вылететь самолетом буквально за полчаса до назначенной встречи.

***

Начальника погранотряда полковника Меркурьева все звали «батей» - и рядовой, и офицерский состав. Возможно так было принято, возможно, потому, что полковник любил обращение «сынки». О крутом нраве и чудачествах «бати» ходили легенды. Заметит в ограде комендатуры замаскиро ванный лаз - никому ни слова, а стемнеет - туда. Притаится ждет. Только самовольщик просунется - «батя» его за шиворот: «Иди сюда, сынок...» Тот обалдело хлопает глазами, трясется от страха, а «батя» не кричит, не ругается, ласково предлагает: «Сунь руку мне в карман, сынок, сам выбирай...» А в кармане - бумажки с полным набором наказаний и поощрений. Можно вытянуть и десять суток «губы», и кратко­срочный отпуск на родину. Кому как повезет...

Легенды легендами, а «батя» был мужик деловой, умный, строгий, умел держать дисциплину и порядок. И вместе с тем - доступный, иногда непривычно, удивительно для ар­мии демократичный. Последнее буквально ошеломило их, пятерых выпускников Выборгского учебного прожекторного отряда, прибывших в соседний Прибалтийский пограничный округ то ли по разнарядке сверху, то ли в порядке братской помощи, поскольку аналогичного учебного заведения здесь не было. Вернее, не в округ, а прямым назначением в погранотряд на острове Сааремаа. Перед отъездом инструктировали, как и к кому обращаться по прибытии, предупредив, что высшим служебным лицом, с которым они могут встре­титься и задать вопросы, будет начальник отдела кадров от­ряда. И вдруг сам начальник отряда. Коленки дрожали, ко­гда подходили к высокому кабинету - с начальством такого ранга еще не имели дела. И уже совсем обалдели, когда пол­ковник поздоровался с каждым за руку. Такого даже сер­жант себе не позволит! Полковник совсем по-домашнему поздравил с прибытием, широким жестом указал на мягкие кресла:

- Присаживайтесь, сынки, побеседуем...

Та беседа запомнилась на всю службу, может быть, и на всю жизнь...

- Рассказывайте, как доплыли-доехали, - улыбаясь, предложил полковник. - Никто не подхватил морскую бо­лезнь? Изрядно ведь штормило...

- Никак нет, товарищ полковник, - ответили нестройным хором. - Все нормально...

- И прекрасно, - улыбнулся глазами. - А теперь позна­комимся...- Взял аккуратненько сложенную кадровиком стопку тоненьких папочек с личными делами, открыл верх­нюю, назвал фамилию.

- Я! - вскакивал названный.

Полковник цепким взглядом оценивал вскочившего, за­читывал анкетные данные, задавал уточняющие вопросы.

Папочки то ли случайно, то ли с каким-то смыслом кад­ровик сложил не в алфавитном порядке - на «Б», Бакульчик, должен быть первым, оказался предпоследним.

- Белорус?! - приятно удивился полковник. - Белорусов у нас обидно мало. Как правило, они отличные солдаты, смекалистые, служат честно и добросовестно. Третий год добиваюсь разнарядки на Белоруссию, и все тщетно - рас­хватывают, кто попрестижнее, пошустрее, поближе к на­чальству. Белорусы везде нарасхват...