Читаем Однажды навсегда онлайн бесплатно

— …Ну ладно, — он смеется, вздыхает и закрывает глаза. — Спим…

— Спим… — Она согласно притирается щекой к его плечу и, мягко прильнув к нему всем своим существом, честно замолкает на несколько мгновений, но тут же опять чему-то тихонько смеется.

— Ну что ты? — добродушно укоряет он ее, тоже еле сдерживая смех.

Она не сразу находит ответ:

— Да я совсем запуталась, где тут у нас чье. Где твои руки-ноги, где мои, где твоя голова, где моя. Странно, правда? А почему так, а?.. — Хотя, конечно, и сама прекрасно знает, почему.

— Па-та-му, — изрекает он глубокомысленно.

С ним тоже, разумеется, все ясно, но она же хитрая лисичка, притворяется наивной:

— А почему потому?

— Потому что почемучка.

— А почему почемучка?

— Потому что дурочка.

— А почему дурочка?

— Па-та-му-шта-я-ти-бя-ку-ку.

— Хм?! — Восхищенно уткнувшись носом в его плечо, она замирает и зажмуривается, понимая, что он упрямо избегает всуе произносить заветное слово, которое одно и объясняет взаимное ощущение путаницы, забавного абсурда, и — дово-ольная, счастли-ивая! — вздыхает с сожалением: — Спокойной ночи.

— Доброе утро, — иронично-назидательно молвит он и сам же прыскает со смеху и переполняется счастьем, понимая ее настроение до мельчайших оттенков: она хохочет вместе с ним.

Какой там сон?! Вот и ночь на исходе, скоро утро, и устали зверски, и, кажется, обо всем говорено-переговорено, — «время уклоняться от объятий», — но… уже в который раз они умолкают, благоразумно-добросовестно выдерживая паузу, чтобы дать друг другу возможность уснуть, — напрасно!

И вот — помолчав — опять:

— Спишь?..

— Нет…

Негромкие, словно мысленные, голоса почти не нарушают тишины и покоя.

— Я, знаешь, что подумал?

— Да…

— Знаешь, да? — Он тихо смеется, нарочно поймав ее на слове. — А что ты знаешь? Ну-ка, интересно…

Она тоже смеется, предвкушая нечто, конечно, хорошее:

— Ну не знаю, не знаю! Заинтриговал — говори. Ну что?..

— Да так, ничего особенного. Обыкновенное чудо, вот и все.

— Ну?.. — поощряет она, опять ожидая сходства в ощущениях.

— Да ты же знаешь, — подтрунивает он, — сама и говори.

— Нет, сам! Ты первый начал, ну?..

— Да меня, понимаешь, как будто и не было до тебя…

— Ну?.. — Это ей знакомо и понятно.

— Как будто я сегодня… или вчера… родился заново. В двадцать два почти годочка, да?..

Она молча улыбается и, как бы кивая, снова мягкой щекой притирается к нему и глубоко-наполненно вздыхает.

А он — в порыве ответной нежности и благодарности — вдруг тоже сильно прижимается щекой и носом к ее голове, вбирая в себя такой удивительно родной запах ее волос.

Ну до чего же легко и точно она его понимает!

И как же ему хорошо с ней и просто!..

— Ну, спим…

На какую-то секунду он задерживает дыхание, чтобы не мешать ей встречным движением своей грудной клетки. Затем, осторожно меняя положение слегка затекшего тела, отодвигаясь и правой рукой обнимая ее за спину, нечаянно нащупывает острую, будто детскую, лопатку-крылышко и опять с удивлением ловит себя на том, что вот ведь действительно — как объяснить логически? — он и она настолько сейчас слитны, настолько одно, что и вправду не сразу сообразишь, где тут чье.

— Слушай, а ты знаешь… я тебя, кажется, предчувствовал.

Улыбаясь, он пытается припомнить, где и когда об этом подумал впервые, и вдруг с изумлением чувствует, как голова ее и расслабленная тонкая ручонка стремительно наполняются теплой тяжестью.

Ну и молодчина. Наконец-то под шумок тихонько, незаметно отключилась.

Немного жаль, конечно, что не дождалась и оставила его одного.

Но ведь было бы гораздо хуже, если бы случилось наоборот.

Не зря он боялся уснуть первым — то же самое и прошлой ночью. Да мало ли каким он мог оказаться во сне! Ну вдруг захрапел бы как бегемот! Кошмар!

А главное — тогда бы и ей было так же тоскливо остаться одной.

Ну то-то же!..

Довольный собой, посмеиваясь над собой же, он успокоенно вздыхает, закрывает глаза и словно отпускает себя по течению тихой ночной реки. Хорошо…

Воспоминания — отрывочные мысли, лица и события — мелькают, мелькают беспорядочно в усталом воображении, как отснятый материал в телевизионном мониторе.

Однако теперь он просматривает все это почти безучастно.

За хаосом, за вереницей отснятого памятью сама собой подразумевается большая, непростая… как ее назвать?.. работа, что ли?.. ну пусты душевная работа («душа обязана трудиться и день, и ночь…» А как же иначе? — кто спорит!), но сейчас — извините — душевная передышка…

И вдруг — во сне ли, наяву, — будто бы держа в руках необыкновенной красоты и хрупкости кувшин, он едва не роняет его и… испуганно вздрагивает.

Нет, слава Богу, все в порядке, она не проснулась.

На столе размеренно тикает будильник, за окном чуть слышен отдаленный гул магистрали, а он, успев уже нечаянно вздремнуть, опять и опять улыбается.

Да, он счастлив, иначе не скажешь. Его разбудила забота — трепетная, нежная забота о любимой, безмятежно спящей у него на плече, — хрупкий кувшин!

А ведь еще вчера… или нет, теперь уже, считай, позавчера… хотя и это не укладывается в голове: кажется, прошла чуть ли не вечность, а на самом деле всего лишь позавчера…

«Неисповедимы пути Господни…»

Итак, еще позавчера — теперь и это странно — в любую минуту могла объявиться Инна.

А в то утро ее предки куда-то укатили на два дня с ночевкой — внезапная возможность, которую она ждала всегда, как праздника.

У меня, правда, тоже…

Стоп, а если отстраниться: у него?..

Пусть так…

У него, стало быть, тоже квартира пустовала без родителей почти три недели. Но днем обычно ничего не складывалось из-за учебы, а вечерами Инна, чтобы не огорчать своих маму с папой, непременно стремилась — и даже в их отсутствие — вернуться домой не позже одиннадцати, то бишь двадцати трех часов. Предки звонили-проверяли даже по межгороду, зато потом оставалась в распоряжении вся ночь, зажигались свечи, стелилась свежая постель — все, «как у больших».

И вот, ни свет ни заря разбудив его телефонным звонком, Инна сообщила ему свое преприятное известие об отъезде «ревизоров», и он, еще туго ворочая мозгами спросонья, сказал:

— Ну хорошо. Давай еще раз созвонимся ближе к вечеру. Чтобы наверняка.

— Ты не рад?! — удивилась она.

— Да нет, — спохватился он вяло, — я рад, конечно, но… не очнулся просто, плохо спал.

— Другие планы, что ли? — голос звучал с натянутой беспечностью.

— Да ну, какие «другие»… Но мало ли, знаешь… Вдруг помру до вечера и не смогу приехать, тогда и позвоню.

— Сплюнь сейчас же, дурачок! Нашел чем шутить… — И вздохнула с тайной обидой: — Ладно, беги учись. Вечером жду. И без всяких звонков. Приедешь?

— Ну разумеется…

А перед глазами уже вовсю мелькали яркие светящиеся точки, плывущие пустоты — это абсолютно точно предвещало страшную и долго не проходящую головную боль, которая периодически, лет с восемнадцати, напрочь выбивала из колеи. Никакие цитрамоны-пенталгины не давали облегчения, хваленый панадол — как мертвому припарка, пока эта чертова мигрень — или что там — сама по себе не отступала.

Вот и сон-то был в руку, наверное: будто бы, как в детстве, хотел донырнуть до дна и плыл-пробивался рывками, точно свая, сквозь упругую, звенящую толщу воды, но в последний момент вроде бы испугался глубины и, уже корчась от вакуума в легких, панически барахтая руками и ногами, быстро-быстро поплыл обратно наверх, и вдруг, буквально в каких-то сантиметрах от бликующей поверхности, обмяк, обессилел, беспомощно завис под водой, словно мокрая тряпка в невесомости, и горько заплакал, жалобно заскулил, скорбно содрогаясь в теплом бурлящем слезном потоке.

Ну сегодня-то, конечно, все это смешно и можно толковать гораздо шире: во сне, а потом и наяву он как бы отмирал в старом измерении, чтобы возродиться в новом (для жизни после жизни), — но позавчера самоирония была, видать, подавлена тяжкой головной болячкой, действительно вскоре начавшейся.

Даже не догадался отлежаться дома или хотя бы у ребят в общаге. И почти весь день — такой дурацкий день — прокемарил на лекциях, мазохист.

Лишь под вечер, уже на улице, впервые промелькнуло, кажется, то самое, еще смутное, безотчетное предчувствие чего-то очень хорошего, необыкновенного наперекор всему.

Впрочем, скорее, это было, пожалуй, пока что предчувствие желанного и уже близкого выздоровления.

Он глотнул свежего, с примесью автомобильных выхлопов, воздуха и, как медведь, отощавший после голодной зимней спячки, первый раз за день захотел по-настоящему поесть.

И стоило только — с жадностью, вернее, с радостью возвращения к нормальной здоровой жизни — перекусить в пирожковой-забегаловке, как головная боль, прямо на удивление, пошла на убыль.

Правда, такое преждевременное счастье и несколько случайных часов свободы были вроде ни к чему (к Инне — рано, домой — бессмысленно), и он опять как будто впал в медвежью спячку: ходил-бродил, глазея на витрины, на лица пестрой толпы, читая мимоходом рекламу, театральные афиши, слыша обрывки каких-то разговоров, беспечные смешки в очередях-тусовках у дверей кафешек на Тверской, но ничего не воспринимал.

Потом нечаянно забрел к «России», увидел на фасаде неоновую рекламу ретроспективы Иоселиани «Жил певчий дрозд» — что-то слышал об этом фильме от отца, — решил скоротать вечерок. Из последних денег купил билет на уже начавшийся сеанс и не без удивления отсмотрел, найдя в итоге массу созвучного своему настроению, хотя фильм был, судя по всему, старинный, из молодости предков.

А после, уже глубоким вечером, не иначе как под впечатлением от «Певчего дрозда» — и сам, словно тот забавный парень, едва не угодил под колеса: на очередном перекрестке вдруг «Па-а!» — истеричный сигнал (соль-си, большая терция): оказалось, горел еще «красный» для пешеходов, и позади, впритирку, с жутким ветром промчалась лихая иномарка.

В общем, после прогулки да киношки вполне можно было жить, даже припеваючи, если б не тоска-необходимость ехать к Инне.

Причем к ней — совсем в другую сторону, но он упрямо направлялся в свою и на что надеялся — неизвестно.

Вообще-то ловко, подлец, устроился.

— Когда-то, еще вначале, страшно возмущался, что Инна так дико зависит от «мамы с папой» и так пошло конспирирует его. Но потом осмотрелся и притих: конспирация иногда очень удачно освобождала от негласной обязаловки.

На этот раз, однако, деваться было некуда: и голова уже как будто не болела, и тачкой не сбило, — нечем оправдаться. А на часах — он даже не поверил — без четверти… сколько?..

Одиннадцать!..

Пришлось искать таксофон, чтоб Инна там не дергалась: ну опоздал, замешкался, бывает!

И вдруг совершенно незнакомый голос в трубке:

— Алло?.. — Какой-то странный, вроде бы женский, но удивительно низкий, непривычный тембр — не Инна. — Алло, перезвоните, пожалуйста, не слышно.

— Алё-алё! — заговорил он поспешно, еще не понимая, кто бы это мог быть у Инны в такое время, но уже радуясь возникшему осложнению. — Простите, э-э-э… я, наверно, ошибся?..

Там случилась секундная заминка, и он ожидал уже, что теперь наконец подойдет сама Инна, но тот же голос ответил вдруг:

— Ну, ошиблись, очень может быть. Ну и что ж вы не вешаете трубку?

У него аж глаза на лоб переместились: «Какая наглая подруга!»

— Так ведь это… — С трудом нашелся: — А может, я все-таки не ошибся?!

— Ну, а кому вы звоните и кто вы?

— Я?! Простите, не понял…

— Ну как вас зовут, например?

— Меня?! — И тут он начал догадываться, что скорее всего действительно произошла обыкновенная ошибка, и ему стало смешно. — Меня зовут Владимир. А вас?

— А нас — необязательно. Спасибо, Владимир, дальше нам не по пути.

— Зачем же вы спрашивали, как меня зовут?

— Так, для коллекции. Буду вспоминать на старости лет: «Однажды объявился среди ночи некий Владимир, но он — ошибся».

— Конечно, ошибся! Я вас не знаю!

— Тем лучше, Владимир. Бай-бай.

— Бай-бай!.. — Но, собравшись уже повесить трубку, вдруг передумал: — Э-э-э… простите, девушка! А нельзя ли и мне… ну, тоже для коллекции… хотя бы имя?

— Мое?

— Ну можно и ваше, но я не знаю, кто там у вас так обидно, ни за что при про что сомневается в честности честного человека?

— Никто не сомневается. Вы честный юноша, искатель приключений, но время уже позднее, покоя сердце просит.

— Ну извините, бабуля. — Это ей за «юношу». — Вам, наверно, грелки пора ставить, а я вторгаюсь.

— Что?! — усмехнулась с презрением. — Нет, не угадали, не грелки.

— А кто сказал «грелки»? Гренки! Для внуков!

— Ну-у, гренки у нас по воскресеньям, а внуки давно уже спят по лавкам.

— Значит, вам, извините, пора на заслуженный отдых?

— А?.. Да-а! Вот тут вы угадали. То есть я еще не совсем, но скоро, скоро, жизнь коротка… — И, сдержав прорвавшуюся смешинку, шумно вздохнула: — Вот такие дела, Владимир.

— Действительно, — отозвался он, с нарастающим удивлением вслушиваясь в ее голос. — Неплохо же вы сохранились. Бодры, веселы.

— Да, неплохо. Но это чистая случайность, как и чистый воздух в наши дни. Ну что, прощаемся навек?

— Как?! Уже?! Я вас не понимаю.

— И я вас не понимаю.

— Но я же хочу вас видеть!

— Ну-у, — рассмеялась. — Это называется, я знаю, «лапша на уши». Не надо.

— Что?! — возмущенно хохотнул. — А вы знаете, как называется то, что вы со мной разговариваете?

— Ну как?

— «Крутить динаму» — вот как!

— Крутить чего?

— Динаму! Неужели ни разу не слышали?

— «Спартак» — «Динамо», что ли?

— Ну хотя бы.

— А при чем здесь «крутить»?

— А при том, что и я хочу вас увидеть, и вам любопытно, а где мне искать вас — не знаю.

— Да зачем же искать? — Приезжайте, и все. Так и быть.

— Ой… — еще в полной уверенности, что она с ним просто играет. — Так прямо вот и ехать?

— А чего ж кривить душой? Так прямо и ехать.

— А куда?

Ну как… наверно, ко мне?.. Я буду во дворе, на детской площадке. Там есть такая скамейка… обшарпанная… в общем, там.

И он вдруг испугался.

Нет, правда: то ли голос ее, низкий, напевный, то ли простота и наив, угадываемые в ее интонациях и особенно в нечаянных детских смешинках, но что-то в ней было удивительно симпатичное, и он еще раньше в какой-то момент подумал, что было бы жаль, если этот пустой, конечно, и даже пошловатый, но такой облегчающе радостный треп закончится ничем.

И вот — неужели?..

— А где это все?.. — Он ожидал какого-нибудь подвоха.

— Что «где»? Где я живу?

— Ну да…

— А вы не знаете?

— Да откуда же мне знать-то?!

— Интере-есно…

…Нет, наверно, если бы она назвала какой-нибудь далекий адрес, я бы не поверил ей или поленился, а то и побоялся бы ехать на ночь глядя к черту на кулички. Но она вдруг назвала улицу, которую я еще в детстве облазил вдоль и поперек. Я удивленно переспросил — ну точно: в районе Кутузовского, только в стороне, на отшибе, где когда-то были замечательные пустыри.

— Явлюсь как Сивка-Бурка, — сказал я. — Минут… через тридцать — не опоздаю?.. — И мгновенно решил, что раз уж я так и так не хотел ехать к Инне, то и не поеду: позвоню ей утром, наплету чего-нибудь, не впервой. А по дороге домой мне ничто ведь не мешает сделать как бы попутно небольшой (ну, не очень большой) крючок и — просто ради спортивного интереса — наведаться к этой старушке, даже если она не придет, — прогуляюсь!

— А как добираться, вы знаете, что ли?

— Конечно, знаю.

— Ну ясно…