Читаем Яркий, длинный, солнечный день онлайн бесплатно

Библиотека классической и современной прозы

Вадим Бельский родился в 1968 году в патриархальной белорусской деревушке, добрейшие жители которой с превеликим удовольствием отпраздновали вышеупомянутое событие и благополучно забыли о нем на следующее утро. Когда мальчик вырос, он реализовал-таки свое желание стать математиком. А когда парню исполнилось ровно 50, он счел этот возраст вполне достаточным для написания книги.

В настоящее время Вадим Бельский живет в Беларуси, в Гомеле, где преподаванием в университете зарабатывает себе на жизнь.

Полина вошла в подъезд, поднялась на второй этаж, тихонько шлепая босыми ножками по бетонным ступенькам, и взялась заручку двери. Затаила дыхание. Открываясь, дверь скрипнула, и девочка замерла на пороге. Все тихо. Впрочем, из глубины квартиры доносился храп. Дверь в одну из комнат была приоткрыта – звук исходил оттуда.

Полина на цыпочках прошла мимо двери в свою комнату и спряталась под одеяло. Только сейчас почувствовала, как болит колено и ухо. Выбралась из-под одеяла, села на кровати. Ощупала правую коленку – опухло. Ухо горит. Посмотреться бы в зеркало, но Полина решила не зажигать свет. Девочке хотелось есть, но не хотелось выходить из комнаты. В конце концов голод пересилил.

Холодильник был пуст – только пачка пельменей. На столе она нашла получерствый кусок хлеба и банку с помидором, плававшим в рассоле. Отправилась обратно, с аппетитом жуя по дороге. Возможно, какая-то еда была в той, другой, комнате, где спали ее мать и отчим, но туда Полина не вошла бы ни в коем случае.

Доела, вытерла пальчики об одеяло. Попыталась заснуть, но не смогла. Взяла книгу, раскрыла ее, подошла к подоконнику и, положив книгу в бледное пятнышко лунного света, стала читать, помогая себе пальчиком.

Несмотря на то что Полина должна была пойти в первый класс только в сентябре, она уже умела читать. Заслуга в этом в основном принадлежала тете Анжеле с первого этажа, женщине с больными ногами, раздутыми, как шары. Тетя Анжела, в квартире которой всегда пахло чем-то сладким вперемешку с лекарствами, была единственным другом Полины во всем их дворе. Нет, пожалуй, еще Котя с пятого этажа. Тете Анжеле и принадлежала эта книга.

– А медведь и говорит… мужик, мужик, я тебя… заломаю…

– За-ло-ма-ю… заломаю, – повторяла про себя Полина, шевеля губками и наморщив лоб, стараясь лучше уяснить смысл не совсем понятного слова.

Однако через некоторое время согласованность в действиях девочки исчезла. Палец правой руки еще машинально скользил по листу бумаги, а полуприкрытые глаза рассеянно смотрели в окно, в небольшой темный глухой дворик.

Воспоминания сегодняшнего дня стали прорываться из подсознания девочки…

Полина услышала крики в комнате матери. Тапочки слетели с ее ног на бегу. Толкнув дверь, она обоими широко распахнутыми коричневыми глазами увидела сидящую на диване мать. Перед ней в одних трусах стоит отчим и бьет мать тяжелыми ладонями по лицу. Голова матери нелепо качается из стороны в сторону. Она пытается схватить мужчину за руки, носи это не удастся. На разбитой губе – капли крови. Отчим что-то ревет, мать причитает, но Полина не может разобрать ни слова. Вскрикнув: «Не надо, пожалуйста!» – она подбегает и пытается оттолкнуть бетонную фигуру. «Пшла, сучка!» – рычит отчим, отталкивая ее ладонью в ухо. Полина отлетает и падает на пол. Вскакивает на ноги. «Урод!» – вырывается у нее.

Рычание сзади усиливается. Внимание отчима переключается на девочку. Он надвигается и вытягивает руки, чтобы схватить ее. Полина уворачивается, выскальзывает из квартиры и бежит вниз по лестнице. Сверху появляется отчим, на ходу превращаясь в многоногое, мохнатое, брызжущее зловонной зеленой слюной чудовище. Навстречу испуганной девочке плывет бородатый дядька – сосед с четвертого этажа. «Что случилось?» – спрашивает борода. «Представляешь, деньги у меня ворует!» – изрыгнуло чудовище. «Ишь ты! Ремнем их пороть надо!»

Полина выбежала в дворик. Пусто. Только спящая на скамейке глуховатая старушка – слабая зашита. Полина заметалась по двору перепуганным щеночком. Клумбы с мелкими цветами – в таких не спрячешься.

Дверь подъезда уже открывалась. Стало высовываться тело отчима. И вот в этот самый момент и произошло то, что произошло. Девочка оказалась рядом с забором и взмахнула руками, как будто бы она хотела подпрыгнуть, чтобы в отчаянном прыжке ухватиться за край стены и попытаться перелезть на другую сторону. Но… она взмахнула руками и… превратилась в куст сирени.

В самый обычный куст сирени…

Отчим некоторое время бродил по двору, недоуменно оглядываясь, подходил к старушке, они о чем-то разговаривали. Ушел.

Потом вышла мать в домашнем халате, с распухшей губой, прошла в дальний угол двора, вышла на улицу через небольшую калитку (у Полины не было времени ею воспользоваться), затем вернулась. Стала звать: «Полинааа! Лиинаа! Лиииинаа!»

– Я здесь, мамочка! – отзывалась Полина, но мама не слышала.

Мать ушла в подъезд.

Полина чувствовала себя очень спокойно. Она видела, слышала и понимала все. Чувствовала, как майский ветер покачивает ее ветви, запутываясь в них, как в волосах.

Лина во дворе сменялись, старушка ушла, пришли две другие, вернулась с работы тетя Анжела, с трудом двигая ногами, снова вышли мама и отчим – очевидно, помирились. Мама снова звала Полину. Затем отчим куда-то ушел и вскоре вернулся. В сумке он что-то нес.

Двор опустел. Стемнело. Через двор, по диагонали, прошел человек в форме полицейского, вошел в подъезд. Вскоре он вышел и исчез. Больше никого.

Наконец окна в доме стали гаснуть, пока не погасли все. Полина забеспокоилась: «А как же дальше?» Попыталась взмахнуть своими ветвями и… вот она стоит босыми ножками в траве возле самой стены. Брр… прохладно…

Полина закрыла книгу. «Ноги грязные», – подумала она, забираясь под одеяло. Девочка лежала с открытыми глазами, но впечатлений дня было более чем достаточно, чтобы победить детский организм. Через приоткрытую форточку, стараясь не шуметь, протиснулись два эльфа, подлетели к девочке, каждый ухватился крошечными ручками за веко девочки и потянул его вниз. Покружились, прислушиваясь кдыханию. Когда оно стало ровным, эльфы тихонько всплеснули в ладоши и вылетели в окно.

– Мама, мамочка, мамулечка, пожалуйста, давай уедем отсюда куда-нибудь, – говорила Полина через несколько дней.

Мать молчала.

– Мамочка, я не могу здесь. Он же не любит нас, мама. Мне страшно здесь. Мамулечка, давай уедем прямо сейчас. К бабушке, например.

Полина изо всех сил обхватывала руками маму, уткнувшись лицом в старый нестираный домашний халат.

Мать о чем-то думала, опустив красноватое лицо, касалась губами макушки дочери, гладила рукой ее волосы и, выдыхая воздух, смешанный с винными парами, говорила:

– Доченька, нам сейчас некуда пойти, родная. Я сейчас, понимаешь, не могу найти работу… Но, как только я найду нормальную работу, мы сразу же… переедем отсюда.

– Нормальную – это какую? А? – Полина оторвала лицо от маминого халата. – Уборщицей?

– Нууу- а что? Хотя бы…

– Мам, а мне в школу скоро, – Полина улыбнулась и спрыгнула на пол. – А я уже читаю. Тётя Анжела мне немного помогала. Вот, – девочка схватила книжку и стала в нетерпении подпрыгивать с ней перед кроватью. – Ма-а-м. Хочешь, почитаю?

Мама действительно устроилась уборщицей в какую-то поликлинику.

Потом наступило тридцатое июля. Утром Полина проснулась, лежала с открытыми глазами. Можно долго не вставать.

Девочка напряженно раздумывала, пытаясь определиться: «Счастлива… не счастлива… счастлива… не счастлива». Счастлива.

День рождения. Семь лет. Вспорхнула на ноги, отбросив одеяло. Подбежала кокну. Пасмурно. Дождик шуршит. Но ничего. Лето ведь.

Шмыгнула в ванную. Умылась. Потянулась на цыпочках. Удалось рассмотреть себя выше носа. Но все равно скривила рожицу. Расчесалась.

Ждала в своей комнате каких-нибудь событий. Вошла мама, долго обнимала, и Полина стала обладательницей альбома для рисования и цветных карандашей. «Расти большая», – отчим протянул блестящий кулек с конфетами. «Спасибо», – прошептала Полина.

А потом приехала бабушка Варя, которая жила загородом, в деревне, шумела в прихожей, прижимала внучку к свой кофте, пахнущей дождем и сеном, влажными губами целовала в щеки.

– Бабушка, ура, бабушка! – восторгалась Полина, увидев на столе в кухне настоящий школьный рюкзак, не совсем новый, правда, но замечательный, цветной и с кармашками.

Все перешли в комнату матери и собрались вокруг стола, усаживаясь. И, казалось бы, и сердце, и душа Полины были уже доверху заполнены счастьем, однако торт, высокий, круглый, шоколадный, с белым кремом и надписью думал иначе.

– С… днем рождения, – прочла Полина, а мама вытирала глаза и шморгала носом.

Шумели, разговаривали, чокались.

– Тебе, Ксана, надо блюсти своего хозяина. Он – твоя надежа, – басила бабушка, раскрасневшись. – Я вот своего недоглядела. Правильно, Коля?

– Ммм. Ммм, – мычал отчим, поднимая красный стакан.

– Мама. Ну что ты. Ну что ты об этом… Давайте… Ведь у нас Дина сегодня главная.

– Ну а что Полина? – возглашала баба Варя, всколыхнув титанической грудью. – Вырастет скоро, жениха себе найдет…

Дети счас быстро растут, не успеешь опомниться. Моей вот соседки дочка, Светка, так она только в десятый перешла, а как ни выгляну – она со своим Степкой в тиски стоит. А там их разбери, только стоит или…

– Мама!

Полина слушала и не слушала, зажмурившись, слизывала крем и улыбалась смешному слову «жених».

Бабушка уехала. Под вечер Полина вышла во двор. Там, в резиновых сапожках посреди лужи, стоял Котя, он же Костик, из их подъезда – пятилетний белоголовый мальчуган с круглыми синими глазами на простодушном, добром лице.

– Котя, Котя, а где твоя тетя Мотя?

– Не знаю я никакой тети Моти, – отвечал Котя, улыбаясь и разбрызгивая воду из лужи.

Ели с Котей конфеты, пока не съели половину пакета. Болтали о всяких пустяках. Полина завидовала Коте – он жил только с мамой и бабушкой, а папа у них был в тюрьме. «Его еще только лет через восемь выпустят», – говорил Котя.

– Константин, домой, – сказала голова, высунувшись из окна на пятом этаже.

Полина побродила по двору, размахивая пакетом с остатками конфет, оказалась возле стены, вспомнила, вздрогнула – то самое место. «Рисовать», – вдруг подумала она и убежала домой.

Проснулась. Темно. Интересно, сколько сейчас времени?.. Тортик! Тортик! А вдруг остался хоть кусочек?

Осторожно ступая в полумраке, Полина подобралась к родительской спальне, приложила ухо к двери, задержала дыхание. Вроде бы какие-то звуки. Осторожно, медленно приоткрыла. Какое-то сопение. Спят?.. Или уйти? Но как же хочется кусочек тортика! Полина решилась и приоткрыла дверь пошире.

В комнате что-то происходило. Девочка, оцепенев, застыла на пороге. Колеблющаяся, размытая тень отчима, нависающая над кроватью, совершала какие-то движения, сопровождающиеся скрипом, сопением и придыханием.

Наконец Полина опомнилась и, в страхе забыв о незакрытой двери, бросилась в свою комнату, зарылась под одеяло и спрятала лицо в подушку.

Полина слушала Ирину Олеговну, стараясь не пропустить ни слова. Девочке нравилось в учительнице все: одежда, голос, жесты, ее порывистость. Но особенно Полину потрясло, с каким чувством и волнением в голосе Ирина Олеговна читала стихи какой-то поэтессы. Полина не могла понять, почему ее сосед по парте при этом скучает и вертит головой.

И когда через час она шагала домой, счастливая, радуясь еще как будто бы не ушедшему лету, эти строчки все вертелись в ее голове: «О золотые времена… О золотые имена…» Она сожалела только о том, что не запомнила наизусть все стихотворение.

«Я тоже буду поэтом», – решила Полина.

Как-то в середине осени Полина сидела за своим столом и, высунув язычок, старательно выводила в прописи требуемое число строк «Мыши шуршат».

– Мам! Маам! – вспомнила Полина.

Мать зашла в комнату.

– Мама, Ирина Олеговна сказала, что завтра зайдет к нам после обеда.

– А зачем… не сказала?

– Нуу, там… посмотреть, спросить.

– Ясно. Пойду скажу Колс.

Отчим был чем-то раздражен.

Разговор перешел в спор, спор – в крики и ссору. Отчим ревел:

– А мне по… что она придет! Я тут у себя! Хочу тут лью, хочу тут ссу, а хочу – сру! Ясно?! Тебе ясно?!

Мать что-то тихонько говорила.

– А мне по… что она слышит! Пусть слышит!

Тяжелая поступь. Скрип открывающейся двери.

Полина, боясь обернуться, вжималась в свой стульчик.

Мутный взгляд сверлил ее затылок. Отчим стоял в дверном проеме, сопя и раскачиваясь. Удушающие пары заполняли комнату, слезы из глаз капали на пропись, а мыши из-под пальцев расползались в стороны.

До школы дорога была близкой: пару коротких переулков – и ты уже на школьном дворе. Но Полина разведала и предпочитала другой путь: через парк, а затем по тропинке, выводящей к школьному стадиону. Но главное – через парк. В парке была длинная густая аллея, обсаженная тополями. Эта аллея была мостом, ведущим в зачарованный мрачный замок, а тополя – богатырями, охраняющими вход. Богатыри были разного возраста: юные, постарше и совсем уже седые. А примерно посередине, елевой стороны, несокрушимо возвышался главный богатырь, самый старший, с белыми усами, бородой и белыми волосами, падающими на плечи.

И когда Полина только собиралась ступить на мост, передние воины начинали своеобразную перекличку, передавая эстафету дальше по строю:

– Кто… кто… кто… идет… идет…

– Девочка… девочка… девочка…

– ДЕВОЧКА? – вопрошал могучий бас главного богатыря. – Хм… девочку… пропустим…

Полина шагала по каменному мосту между рядами великанов, которые негромко ворчали, кто в бороду, а кто в усы:

– Пропустим… пропустим… пропустим…

А Ирина Олеговна была Золушкой, но не такой, как в той сказке, которую они смотрели однажды по телевизору вместе с тетей Анжелой. Та Золушка не казалась Полине настоящей – кукольная, искусственная, слишком яркая. А Ирина Олеговна была настоящей, хотя и скрывала это, выдавая себя за учительницу.

Полина с удовольствием рассматривала ее неброское темно-синее платье, иногда сменявшееся темно-серым, длинную, аккуратно заплетенную черную косу и блестящие черные глаза. Ирина Олеговна стремительно двигалась по классу, взволнованно рассказывала о чем-то, затем подходила к своему столу и, суетливо перебирая на столе стопки тетрадой, журнал, ручки, тихонько приговаривала:

– Собираюсь, собираюсь, собираюсь…

Затем подбегала кокну, высматривала что-то.

А карста все не ехала.

«Скорее бы уже», – шептала Полина.

Две ноги в кофейных ботиночках пробирались по узкой тропинке, протоптанной в снегу. Чуть повыше было темно-красное пальто, зеленый шарф, серая шапочка. Под шапочкой – коричневые глаза.