Читаем Должна быть! онлайн бесплатно
Вадим БАРЦЕВИЧ
ДОЛЖНА БЫТЬ!
Два года назад, сетуя на страницах «Немана» на очевидный пробел в белорусской литературе — почти полное отсутствие приключенческих и научно-фантастических книг, Л. Леванович предсказал грядущий расцвет этих жанров. Но в каких осторожных словах: «Трудно сказать, когда это будет. Нам остается только ждать и надеяться».
Все верно, особенно если вести речь о фантастике: и пробел тут налицо, и желание восполнить его несомненно. Можно добавить, что прошедшие два года также дали скудный посев для оптимизма. И все же почему только ждать и надеяться? Не лучше ли всмотреться в нынешнее состояние литературы, в те факты и признаки, которые способны как-то прояснить вопрос и конкретизировать надежды?
Думается, время для этого пришло.
Новое качество иногда проявляется в литературе взрывом, иногда же ищет себя долго и неторопливо. В разных темах, жанрах и стилях. Сначала оно робко тычется в дернину старых, сложившихся форм, проклевываясь в виде редких и как будто случайных ростков, которые либо вообще могут остаться неузнанными, либо воспринимаются как незначительные и невольные отклонения от традиций. Постепенно эти «отклонения» сами превращаются во что-то похожее на традицию, становясь все более весомыми, разнообразясь, совершенствуясь, но существуя по-прежнему «внутри» традиционных жанров. Попытки развить их в нечто самостоятельное, создать суверенную форму далеко не всегда бывают удачными, если за дело берется недостаточно даровитый художник и если литература не накопила еще материала для успешного синтеза.
Именно в таком положении находится сейчас белорусская фантастика. Темы, образы, мотивы, идеи, свойственные этому жанру, подготавливающие его нарождение в качестве самостоятельной формы, встречаются все чаще, все отчетливее в творчестве разных писателей, в статьях критиков, в монографиях, не имеющих подчас прямого отношения к фантастике или вообще не еоприкасающихся с ней по предмету исследования.
Так формируется закономерность.
В жизнь современного человека наука вошла прочно и бесконечно разнообразно. Дискуссия о научно-технической революции (НТР), длившаяся много месяцев, захватившая чуть ли не всю нашу периодику, дает очень убедительные свидетельства этому. Вот что писал, например, Ю. Суровцев в журнале «Дружба народов» (№ 11, 1973): «НТР изменяет всю предметную среду человеческого существования: от интерьера квартир до планетарной экологии. Сохранение и использование природы, сфера нового быта, проблемы досуга и вообще свободного времени, революционные изменения в средствах массовой информации («информационный взрыв»), внедрение науки в производство как силы непосредственно производительной, обширнейший круг вопросов профессиональной ориентации молодежи... и т: д. и т. д.»
Современная научная фантастика имеет самое непосредственное отношение к этому процессу: она—результат мощного воздействия науки на литературу. Здесь налицо необычайно сложная диффузия, в процессе которой фантастика приобретает новые качества, присущие и науке и литературе, но не являющиеся каким-то средним арифметическим того и другого.
В отличие от науки, например, где все время происходит дробление, отпочковывание, выделение новых подразделов, фантастика вбирает в себя, синтезирует элементы и разных литературных направлений, и публицистики, и науки. Наука, поскольку все же ей принадлежит определяющий момент, своего рода доминанта содержания (идея), пытается подчинить себе образные элементы литературы, абстрагировать их. В фантастике—и в этом ее отличие от других жанров художественной прозы—нет равновесия общего и конкретного, обобщающие тенденции в ней преобладают. Вообще реалистические развернутые характеры не противопоказаны фантастике, но они сравнительно редки в фантастике наших дней. Изображая людей будущего, помещая их чаще всего в космос, писатель лишает себя возможности с реалистической полнотой рассказать о взаимодействии характеров и обстоятельств, представляемых в самом общем виде.
Меняется не только соотношение общего и частного. Меняется само обобщение, его масштабы: они приобретают глобальный «планетарный» характер. При встрече с инопланетянами герои фантастического произведения выступают в большей мере как представители человечества, чем как индивидуальности. То же можно сказать и об инопланетянах. В обоих случаях устанавливаются родовые признаки мышления, психики, поведения, образа жизни и т. д. Зато идеологические различия у представителей разных социальных систем бывают очерчены гораздо полнее.
Фантастика, как и вообще художественная литература; конечно же есть человековедение, но осуществленное в таких масштабах, что получает право именоваться человечествоведением. Писатель- фантаст не только мыслит «планетарными» масштабами, но, если так можно сказать, и чувствует ими. Таковы некоторые особенности современной фантастики. Дальнейший разговор пойдет с их учетом.
Исследователи установили эстетическое родство сатиры и фантастики. Оно проявляется в обоюдном пристрастии к гиперболе, к доведению до предела тенденций сегодняшнего дня, к парадоксу, к широкоохватному — хотя и несколько одностороннему — обобщению. Поэтому обращение К. Крапивы к жанру фантастической комедии не может восприниматься как неожиданность.
«Врата бессмертия»—не стопроцентная фантастика. Сюжетный механизм пьесы работает на фантастическом горючем, но работает по законам реализма. В основе конфликта—излюбленный прием сатириков и фантастов: а что было бы, если бы?.. Как повели бы себя разные люди, если бы ученые открыли секрет бессмертия?
Это и есть так называемое фантастическое допущение, благодаря которому появляются широкие возможности для сатирического исследования характеров. Но прием этот использован не только в сатирических целях. Он столь же успешно помогает решить и задачу противоположную. Благодаря предложенной автором фантастической ситуации с высокой степенью убедительности проявлены такие качества советских людей, как бескорыстие, скромность, та нравственная щепетильность, которая не позволяет им воспользоваться собственным открытием.
И все же, если бы автор ограничился только этими нравственными вопросами, его пьеса была бы реалистической сатирической комедией с фантастической затравкой. Но это не так. Во «Вратах бессмертия» художественно исследуются не только характеры, но очень серьезно (при всей комедийности ситуаций и типов) рассматривается глобальная проблема времени—проблема так называемого демографического взрыва. «Бессмертие такая проблема,—говорит генетик Ободовский, один из персонажей комедии,— что мы должны думать в масштабе вечности и за все человечество». А экономист Бобрович конкретизирует эти опасения применительно к будущему Белоруссии: «За сто лет население нашей республики увеличится в двести сорок три раза и будет составлять два миллиарда сто восемьдесят семь миллионов человек». Подсчет, конечно, весьма приблизительный, но дело не в этом. Категории вечности, человечества, демографический прогноз—не внешние аксессуары комедии. Фантастический допуск— изобретение бессмертия советскими учеными—требовал своего логического продолжения, проекции в будущее, в область футурологии и фантастики, безмерно раздвинул границы художественного обобщения. Фантастика перестала быть служанкой сатиры, как это нередко бывало в прошлом (например, в повести Гоголя «Нос»), Она влилась в поэтику пьесы, решительным образом повлияла на ее концепцию.
Ни обращение К. Крапивы к жанру фантастической комедии, ни удача автора не должны расцениваться как случайность. Здесь наиболее открыто и пока наиболее завершенно обнажилось звено того процесса, который во многом подспудно, набирая силы, происходит в белорусской литературе.
В начале. 1973 года в Гродненском пединституте выступал В. Короткевич. Ему был задан вопрос: не собирается ли он творчески приобщиться к фантастике? Ответ последовал самый положительный. Не только собирается, но уже заготовил впрок несколько фантастических сюжетов для будущих произведений, над которыми предполагает работать в ближайшем будущем.
Станут ли эти намерения литературным фактом, гадать не стоит. Но и самый вопрос читателей, и ответ на него весьма любопытны. Вопрос не был случайным. Он был порожден впечатлениями от произведений В. Короткевича, которые не только вызывают предощущение фантастики, но уже вобрали в себя ее элементы. Только элементы эти не совсем обычны, по крайней мере, для белорусской литературы. Не о будущем, как большинство современных фантастов, пишет В. Короткевич. Он тяготеет к исторической тематике. Но ведь между историческими и фантастическими жанрами нет неодолимых рубежей. А. Толстой, например,—автор исторического романа «Петр Первый» и фантастической повести «Аэлита». И. Ефремов, казалось бы, закоренелый фантаст, написал исторический роман «Таис Афинская».
Да и самому Короткевичу совсем не чужда устремленность в будущее. Некоторые его стихотворения могли бы служить эпиграфами к фантастическим произведениям:
В. Короткевич — ярко выраженный романтик. Романтика же, как и сатира, хотя и по-своему, близка фантастике (необычностью ситуаций, контрастностью красок, экзотичностью обстановки).
Все эти задатки для перехода к формам современной фантастики обнадеживающе совпадают с намерениями самого В. Короткевича.
Теперь предложим несколько анонимных цитат, не называя до поры до времени ни произведения, из которого они взяты, ни его автора. В тех же целях придется засекретить и персонажей, которые будут вести диалог. Окрестим их условно Оптимистом и Пессимистом.
Оптимист развивает гипотезу, заимствованную совершенно откровенно из какого-то фантастического романа: «Мы, земляне, с высоты этой гипотезы не сами по себе, а под наблюдением: какая-то сверхцивилизация ставит опыт, чтобы решить, можно ли допустить, подключить нас к себе. Или же—«закрыть опыт».
Он же. Раньше сколько поколений рождалось, жили, помирали—и все это при одной формации. Казалось людям, что нероны, людовики, Николаи—это навеки, что рабство, что абсолютизм, что капитализм не кончатся никогда. А сейчас в одну человеческую жизнь вмещается и первое, и второе, и четвертое. Можно умнеть—и врозь и скопом. Одной ногой—в крестовых походах, второй—на далеких планетах... Разве нет у тебя такого чувства, что на одной плоскости нероны, людовики, гитлеры, а на второй— гармоничный мир ефремовской Андромеды?
Пессимист. Восемьсот тысяч лет «мы» бродили стадами по холодным плато, расставшись с обезьяньими райскими кущами, каких-то полста тысяч лет «мы» существа, так сказать, разумные. Но как только ими стали, разумно разбежались в самые дальние концы планеты, подальше от других, которые для нас уже не «мы». Потом снова обнаружили друг друга, открыли, узнали, обрадовались, а заодно и колонизировали тех, кто послабее и попроще. Аж до атомной энергии gomo sapiens поразумнел! И что же? Не по второму ли витку идем? Не тот ли самый разумный рефлекс подталкивает, подначивает нас разбежаться снова, уже по всему Млечному пути?
Не из фантастического ли романа выхвачены эти отрывки? Кто это так легко манипулирует тысячелетиями, ведя отсчет в обоих направлениях—в прошлое и будущее? Участники «Клуба фантастов»? Или ученые, прокатившиеся взад и вперед по земной истории в машине времени? Или, может, это землянин беседует с пришельцем из космоса?
Возможно, наша уловка и наивна, ибо кто же не знает «Хатынсной повести» А. Адамовича. А принадлежат цитаты центральному герою повести Флориану Петровичу Гайшуну и его постоянному оппоненту Борису Бокию.
Может показаться искусственной попытка подключить земную, трагическую, насквозь белорусскую тему «нашей святыни—Хатыни» (Г. Буравкин) к фантастике. Но давайте разберемся.
Споры близкого автору Гайшуна и скептика Бокия нужны, можно сказать, для «масштаба»: чтобы включить материал повести в события и проблематику современности. Мысли автора не укладывались в границы образного отражения. Его тревога выплескивалась в публицистику, которая врывается в повесть как слегка завуалированное дыхание сегодняшнего дня (напомним, что повесть была написана и опубликована до окончания войны во Вьетнаме, до «потепления» политической атмосферы во всем мире). На этих небольших и немногочисленных публицистических островках, четко отделенных от основного текста, бушует полемика о том, «быть или не быть человечеству?» и что нужно сделать для того, чтобы «быть».
Хатынь у А. Адамовича—не только предмет изображения, но и своего рода прожектор, с помощью которого он высвечивает историю во всех ее измерениях. Впереди видится «гармоничный мир ефремовской Андромеды», достижимый в том случае, если каждый сделает максимум того, что он может сделать. В этом смысле повесть ультимативна. Она не только показывает. Она зовет, она требует дела во имя мира. Война кровавила и пепелила землю Вьетнама и по временам казалась запалом к новой мировой катастрофе. И этим святым и понятным каждому человеку желанием—предупредить, остановить—идейно., и эмоционально оправдывается авторская публицистика, искрометная, оригинальная, хотя и контрастирующая в какой-то мере с пластикой чисто изобразительных решений.
