Читаем Начало мореходства на Руси онлайн бесплатно
Начало мореходства на Руси
Дурная традиция в русской дворянско-буржуазной исторической науке приводила к тому, что знатоки военно-морской истории начинали ее с пресловутого «.. призвания варягов», несмотря на то, что уже были опубликованы источники, изучение которых дало бы возможность отодвинуть «первую страницу русской морской истории» ко временам, предшествующим легендарным событиям 862 г.
Наука, Образование / История / Образование и наукаКогда мы обращаемся к трудам по истории русского флота, принадлежащим дворянско-буржуазным историкам, то видим, что они начинают изложение с событий второй половины IX в.
Так например, Ф. Веселаго начинает свою книгу «Краткая история русского флота» с утверждения, что «первый морской поход в Грецию совершен был овладевшими Киевом дружинниками Рюрика, явившимися перед Константинополем в 865 году в числе 200 судов».[1]
А. Висковатов также начинает изложение «морских походов русских» с того момента, как «Аскольд и Дир, вожди особой дружины, не получившие никакого участка в Русской земле, отправились с согласия князя в Константинополь…».[2]
В «Материалах по истории русского флота», изданных первый раз в 1914 г. и тогда носивших название «Значение флота в истории России», П. Белавенец пишет: «Первый поход русских под стены Константинополя был совершен Аскольдом и Диром. Русские дружины в 860 г. подошли на 200 судах к Царь-граду». [3]Высказавший немало интересных соображений по поводу «морского элемента в древней Руси» и, в частности, восставший против крайнего норманизма указанных выше его предшественников в области изучения морской истории Руси, начинавших эту последнюю с появления норманнов на Руси, Е. Арене также полагает, что «первый поход за море» — это поход Аскольда и Дира, когда «в 866 году стая русских лодок появилась внезапно под стенами Царьграда». [4]
Дурная традиция в русской дворянско-буржуазной исторической науке приводила к тому, что знатоки военно-морской истории начинали ее с пресловутого «.. призвания варягов», несмотря на то, что уже были опубликованы источники, изучение которых дало бы возможность отодвинуть «первую страницу русской морской истории» ко временам, предшествующим легендарным событиям 862 г.
Когда писали П. Белавенец и Е. Арене, во всяком случае, были уже известны труды В. Г. Васильевского, содержащие в себе текст и анализ «Жития Стефана Сурожского» и «Жития Георгия Амастридского».
К сожалению, современная советская историческая наука не исправила этой ошибки историков русского флота старой школы и не дала обобщающих трудов по началу мореходства на Руси. Все это побудило меня попытаться обобщить материал, накопившийся к сегодняшнему дню, и дать сводку сведений по началу мореходства на Руси. Ибо так начинать русскую историю, как это делала старая официальная дворянско-буржуазная историческая наука, означает начинать ее не с начала; так начинать историю мореходства на Руси, как это имеет место в указанных трудах, означает приступить к повествованию где-то с середины книги, так начинать историю русского мореходства означает возрождать лживую и антинаучную норманскую теорию.
Еще на начальных этапах своего этнического формирования восточное славянство освоило водную стихию. Уменье переправляться через реки и озера восходит, конечно, к седой древности, к тому периоду времени, когда еще не существовало ни славянских языков, ни самих славян, и по рекам и озерам Восточной Европы плавали лишь предшественники восточных славян времен мезолита и неолита. Но этот древнейший период славянства лежит за пределами нашей темы.
В настоящей работе мы будем говорить лишь об историческом славянстве, точнее, о восточном славянстве. Нет никакого сомнения в том, что славяне письменных источников являются народами морскими. Не случайно в источниках, впервые упоминающих о славянах, во всяком случае о той их части, которая получила название венедов, эти последние оказываются жителями берегов Вислы и побережья Балтийского моря.
В «Естественной истории» Плиния Старшего, жившего в I в. н. э., мы читаем: «Некоторые писатели передают, что эти местности, вплоть до реки Вистулы (Вислы), заселены сарматами, венедами, скифами, гиррами».
В «Германии» Тацита также говорится о венетах, или венедах: «Здесь' конец страны свевов. Относительно племен пев-кинов, венетов и финнов я не знаю, причислять ли мне их к германцам или сарматам… Более похожи венеты на сарматов по своим нравам и обычаям».
Еще одно упоминание о венедах мы имеем в «Географии» Птолемея: «Сарматию занимают очень большие племена: венеды вдоль всего Венедскогв залива; на Дакии господствуют певкины и бастарны; по всей территории, прилегающей к Меотийскому озеру, — языги и роксаланы; в глубь страны от них находятся амаксобии и аланы — скифы». [5]
И это — не первые упоминания о венедах. О венедах знали в классической Греции. Так, например, Геродот сообщает о том, что янтарь привозят с реки Эридана от енетов (венетов), Софокл (V в. до н. э.) знал, что янтарь доставляют с севера, с берегов северного океана, добывая его в какой-то реке у индов. В енетах (венетах) и индах V в. до н
Сравнивая и сличая скупые свидетельства древних авторов, мы можем сделать вывод, что венеды обитали к северу от Карпат до Балтийского моря («Венедского залива»).
Не случайно здесь, по Висле и у берегов Балтики, сохранилась до наших дней древнейшая славянская топонимика, не случайно еще у писателей древности упоминается Коданский залив, где ныне стоит польский город Гданск (древний Къданск). Не случайно потомки венедов — балтийские славяне, племена поморских славян, в средние века были известны как искусные мореходы.
Венеды древности, несомненно, приняли участие в формировании не только западных, но и восточных славян. Связи между западнославянским поморским миром и западной частью восточного славянства (особенно, новгородцами) давно уже обращали на себя внимание и вновь были подтверждены изысканиями последнего времени[6]
Конечно, далеко не все славянские племена того периода, когда из пестрой массы индоевропейских языков выделялись и складывались древние славянские языки, — а именно этот период времени следует считать началом этнического оформления славянства, — были обитателями морских побережий и устьев больших европейских рек, впадающих в моря.
Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что, наоборот, большинство древних племен на основе культурной и территориальной близости, в процессе укрепления связей и формирования родственных языков складывались в славянство в местностях, сравнительно отдаленных от морских побережий. Исключение представляла только Балтика. Анализ терминов, относящихся к обозначению понятия «море» в различных индоевропейских языках, свидетельствует о том, что слово «море» в глубокой древности означало: «большое пространство стоячей воды», «озеро», «болото». Поэтому оно отсутствует в индоиранских языках, в языках германских, где термин «зее» (See), собственно «море», сохранился (как, впрочем, и целый ряд других слов в германских языках) как реликт речи древнейшего, доиндоевропейского на-, селения Европы.
В литовском языке, одном из балтийских языков, как известно, наиболее родственных славянским из всех индоевропейских языков, слово «море» означает устье реки, а собственно «море» носит название «юрья». Из этого следует, что процесс формирования индоевропейских языков (так сказать было бы правильнее, чем употребить обычное выражение «формирования индоевропейских народов») шел на начальной стадии где-то в основном в глубине континента, а не на берегах морей. Этому периоду в истории формирования индоевропейских языков соответствует термин «море» в своем древнейшем значении озера, болота. Мы можем датировать этот начальный период формирования палеоиндоевропейских языков III — началам II тысячелетия до н. э., когда, на основе развития скотоводства, на громадном пространстве от верховьев Дуная и Эльбы до Восточного Туркестана, к северу от Балкан, Черного и Каспийского морей, и к юг у от Восточной Балтики, в бассейне Оки и Средней Волги, и далее на восток, включая Южный Казахстан и всю Среднюю Азию, на юг до Гиндукуша и Копетдага формируются культуры «степной бронзы», стадиально-хронологически и территориально связанные с образованием палеоиндоевропейских языков. Археологически — это время энеолита, первых металлических изделий, начало широкого распространения скотоводства.[7]
С течением времени большинство индоевропейских, и в том числе славянских племен, по рекам дошли до всех морей Европы и освоили их берега, а часть племен по суше вышла к побережью. В этот период слово «море» стало обозначать во всех почти без исключения индоевропейских языках «большое пространство (скопление) горько-соленых вод». Произошла одновременно и индоевропеизация древнейшего доиндоевропейского населения морских побережий. Происходило это тоже в очень отдаленные времена. О том, что уже в эпоху формирования славянских и балтийских языков, столь родственных территориально близким к ним славянским языкам, соседи славян — балтийцы уже жили на берегах Балтийского моря, говорит ряд данных. Литовцы до сих пор называют морем («юрья») маленькую речонку, некогда представлявшую собою устье Немана, и Krantas (крутой, обрывистый берег) выступ в Курском заливе от Клайпеды на юг, который, по мнению геологов, 5000–6000 лет тому назад представлял собой действительно берег моря.
В болотах и лесах междуречья Рейна и Эльбы, в Ютландии, южной Скандинавии, на островах Балтийского моря долгое время сохранялись остатки папоноидных племен с древнейшею речью, характерной для палеоевропейцев эпохи, переходном от палеолита
В эпоху начального формирования индоевропейских языков, а тем более в период формирования языков древних славян, море было привычной стихией, и заселявшие берега морей индоевропейские племена, в том числе и те, которые в дальнейшем дали и славян и их ближайших сородичей и соседей — балтийцев, широко пользовались водными пространствами и для передвижения, и для поддержания жизни. Такие слова, как «море», «прилив», «отлив», «пучина», «лука», «залив», «пристань» и т. п., встречаются во всех славянских языках. [11] Общие слова, относящиеся к морю, являются следом не только культурных связей славянизирующихся племен древней Европы, но дают представление о самой культуре славян времен формирования древнейших славянских языков, о степени приобщенности их к мореходству и к жизни в прибрежной поморской полосе.[12]
Для нас не будет странным это поступательное движение славян к морям, если мы учтем, что древнейшие очаги этногенеза славян расположены в верховьях Эльбы (Лабы), Вислы, Днепра, Западной Двины, Оки, Волги, Днестра, Южного Буга. Всякие многочисленные и сильные племена, владеющие истоками рек, расселяются вниз по течению и стремятся к овладению их устьями и прилегающими к ним берегами моря. А славяне были именно такими могущественными и многочисленными племенами.
Необходимо подчеркнуть значение рек — дорог в истории славянства. Не случайно у южных славян «драга» (дорога) и по сей день означает путь вдоль воды, водоем, а у чехов канаву, ров, наполненный водой.[13]
Из всего сказанного вытекает, что река и море, вернее, сначала река, а затем и море, были освоены славянами в очень отдаленные времена. Конечно, между плаванием предков славян по рекам и озерам и плаванием по морям лежит промежуток во много тысяч лет. Люди научились форсировать водные преграды в виде рек и небольших озер еще в очень отдаленные времена, и это искусство было известно еще предшественникам славян, в то время как морские плавания, точнее, плавания вдоль берегов, стали столь обычными уже у собственно славян. Пересекать открытое море научились, конечно, еще позднее, уже на памяти авторов первых письменных источников, во времена антов.
Я отнюдь не собираюсь касаться всей проблемы антов в целом и полагаю, что сделанное в этом направлении дает мне право заняться только одной из особенностей социальной жизни и политической истории антов, как именуют восточных славян источники VI–VII вв., сохраняя наименование «славяне» за южными и западными славянами.[14]
Это был тот период в истории восточных славян, да и в истории славян вообще, когда они в процессе освоения новых земель и расширения заселенной ими территории, столкнулись с могущественной Византийской империей, стремившейся, в свою очередь, подчинить своему влиянию многочисленные и свободолюбивые племена славян и антов, превратить их в своих подданных, в рабов. В борьбе с Восточной Римской империей анты объединялись в племенные союзы. Эта борьба делала их воинственными и опасными врагами «ромеев» и вполне естественно в византийских источниках VI–VII в.в. анты выступают именно с этими качествами. Кроме того, следует подчеркнуть, что авторов византийских источников, говорящих об антах, интересовали именно эти качества соседей Империи.
Анты вышли на сцену мировой истории из своих дремучих лесов и степей как воинственный, храбрый и свободолюбивый народ.
«Они многочисленны, выносливы, легко переносят жар, холод, дождь, наготу, недостаток в пище». «Их никоим образом нельзя склонить к рабству или подчинению в своей стране», — говорит об антах Маврикий.
Вооруженные небольшими копьями, луками и стрелами, иногда с ядовитыми наконечниками, мечами и прочными, тяжелыми щитами, анты были опасными врагами. В густых лесах, обрывах, ущельях поджидали они своих противников и внезапно с криком нападали на них из засады. Днем и ночью, используя знание местности, прибегая к различного рода хитростям, анты нападали на врагов, изобретая всевозможные способы боя. Анты умело переправлялись через реки, «превосходя в этом отношении всех людей» (Маврикий).
