Читаем Приключения алхимика Филоэгуса, волшебника Астеродама и дочери его Иреи онлайн бесплатно

Лет четыреста или пятьсот тому назад, на одной на самых живописных, но вместе с тем и самых уединенных местностей Германии, находились развалины замка, уничтоженного пожаром. По какой-то случайности уцелела только одна толстая, неуклюжая башня, да и в ней верхний этаж полуобрушился и стал достоянием филинов и летучих мышей. Только второй и нижний этажи были обитаемы. И в один прекрасный день здесь поселился молодой человек, пришедший издалека, из большого, многолюдного города. Это был ученый по имени Филоэгус. Первоначально он занимался медициною, и так как был очень сведущ в этой науке, то многим доставлял исцеление или облегчение от их страданий. Но мало-помалу он увлекся мечтою, которая в те времена многих увлекала в сторону с прямого пути: он задался мыслью открыть, то есть составить философский камень, с помощью которого возможно было бы превращать все металлы в золото. Мысль эта так завладела молодым ученым, что не давала ему покоя ни днем, ни ночью, и он страшился только одного: что жизнь человеческая слишком коротка для достижения этой цели.

В многолюдном городе, где Филоэгуса знали уже как хорошего врача, оказалось очень неудобным заниматься алхимиею, то есть добыванием этого диковинного камня. Его часто отвлекали от занятий, приглашая к больным. И вот он, чтобы избавишься от докучных посетителей, бежал из города и поселился далеко, в глухой местности, посреди развалин, в необитаемой башне. Здесь никто уже не мешал ему, и он весь отдался своим занятиям. Только два раза в неделю ходил он в ближайшую деревушку покупать провизию и все остальное время проводил около очага, на котором кипятил разные снадобья, или за учеными книгами. Вставал он с рассветом, а иногда так увлекался, что забывал лечь вечером спать, а днем пообедать.

Если случалось ему, хоть на несколько секунд, отвлечься от своего дела чем-нибудь посторонним, он горько упрекал себя за это, как за какое-нибудь преступление. В голове его постоянно носились слова: работай, работай, Филоэгус; ищи, как делать золото! Время для тебя — все. Каждая потерянная секунда равняется потерянному самородку этого драгоценного металла, а жизнь человеческая коротка!

Но, к сожалению, у алхимика Филоэгуса было сердце, которое хоть редко, но иногда играло с ним такие шутки, которые ему сильно не нравились.

Так, раз в деревне, где он забирал провизию, увидал он женщину, которая сидела на пороге дома и горько плакала. Филоэгусу стало жаль ее. Он подошел к ней и узнал, что у нее очень болен муж, а семья большая. Деревенские знахарки истощили над ним все своё искусство, но ничто не помогло. Филоэгус изъявил желание взглянуть на больного, но при этом так нахмурился, что бедная женщина испугалась. Однако женщина повела его к мужу. Филоэгус осмотрел больного, затем отправился к себе в башню, составил из лекарственных трав целебный напиток и, возвратясь в деревню, отдал его женщине. Через некоторое время больной выздоровел.

С тех пор деревенские жители стали смотреть на Филоэгуса со страхом, так как сочли его за колдуна, и даже называли его не иначе, как «колдун, живущий в башне». Разумеется, ни один из крестьян ни за какие сокровища не решился бы переступить за порог его жилища.

В другой раз Филоэгусу опять случилось потерять (как он говорил) несколько часов золотого времени. Дело было так: раз он целый день, не отрываясь ни на секунду, провозился над своим очагом с таким увлечением, что к вечеру у него страшно разболелась голова. Сильная боль заставила его выйти на свежий воздух. Оп присел под стенами башни, на пушистой траве, и принялся смотреть вокруг. Обыкновенно он на все окружающее смотрел рассеянно, но на этот раз вдруг вздрогнул и в изумлении широко раскрыл глаза; перед ним раскинулась чудная картина: башня его стояла на возвышенности. Отлогий скат, весь поросший липами, орешником, клёнами, вязами и другими деревьями, сбегал далеко в глубину долины, по которой живописно извивалась речка, сверкая разноцветными искрами под лучами заходящего солнца. Ещё далее косвенные солнечные лучи золотили черепичные островерхие кровли на домах города, приютившегося у подошвы отдаленных гор. Очертания городских башен и других высоких зданий красиво выделялись в прозрачной синеве вечернего воздуха, а за ними далеко-далеко подымались к облакам горные вершины, облитые ярко-розовым светом. Над всем этим царила невозмутимая тишина, навевающая отрадные, мирные чувства, вокруг Филоэгуса стрекотали в траве кузнечики да жужжали пчелы, воздух был напоен благоуханием шиповника, громадные кусты которого росли у подножия башни, все осыпанные розовыми цветами. Филоэгус жадно впивал полной грудью этот аромат и незаметно для самого себя засмотрелся на чудную картину. Думы его как-то разом отрешились от всего житейского, от его мрачного очага, и унеслись куда-то высоко и далеко, дальше этих лиловых гор, видневшихся на самом дальнем плане, выше их лазурных вершин. О чем он думал, он сам не смог бы дать отчета, но у него было хорошо и тепло на душе, как давно уже с ним не бывало, с самого детства.

Солнце скрылось. Последний луч потух на горных вершинах, и вся картина подернулась сизыми сумерками. Мало-помалу на горизонте исчезли последние розовые полосы, сумерки сгущались. Очертания гор и городских башен выделялись уже темными силуэтами на сероватом фоне. Только речки еще блестела, да и то каким-то холодным блеском, напоминающим блеск стали. Но наконец и речка, и горы, и городские дома, и вся окрестность словно утонули в непроницаемой мгле. В траве и над травою все стихло и заснуло, только кусты шиповника своим благоуханием ещё заявляли о том, что они бодрствуют; а Филоэгус всё ещё сидел у подножия башни, погруженный в свою глубокую думу, и смотрел вдаль, хотя там уже ничего не было видно. Вдруг над самою головой ученого раздалось хлопанье крыльев. То были совы и филины, отправлявшиеся на ночной промысел. Этот шум как будто разбудил Филоэгуса. Он проворно вскочил и, ударив себя ладонью по лбу, воскликнул:

— Безумец! Безумец! Сколько драгоценного времени убил я тут даром! На что засмотрелся! Долина да горы! Невидаль какая!

И ему стало несказанно досадно на всю эту красу Божьего мира, оторвавшую его на несколько часов от его заветного очага. Оп торопливо поднялся по лестнице, развел яркий огонь и с новым рвением начал варишь в своих котлах.

Вдруг раздался стук в дверь, и громкий голос произнес:

— Отворите, господин Филоэгус.

— Это ещё что за новость? — проворчал Филоэгус. — Кто бы мог открыть моё убежище?

— Не хотите отворять, так я сам войду, без церемонии, — послышалось за дверью.

И она действительно отворилась, хотя была заперта изнутри на задвижку.

В комнату вошел высокий старик с пушистою, белою бородою, доходившей до пояса, и несколько плутоватым лицом. На нем была длинная, тёмная одежда и темная шляпа конусообразной формы с широкими полями. В руках он держал странный посох: то была простая толстая палка, густо усеянная свежими, молодыми побегами различных деревьев, кустарников и цветов.

— Кто вы? И как осмелились нарушить мое уединение? — грозно опросил Филоэгус вошедшего.

— Извините, — отвечал незнакомец, раскланиваясь с приятной улыбкою. — Я Астеродам, один из волшебников здешней страны, и пришел предложишь вам нечто такое, чем вы, надеюсь, останетесь довольны.

— А! Вы волшебник? — проговорил Филоэгус, мгновенно изменив гнев на милость. — Очень приятно познакомишься. Прошу садиться.

И он придвинул деревянный трехногий стул, единственный находящийся в комнате, кроме скамьи, на которой обыкновенно сидел сам хозяин.

— Вас, вероятно, заинтересовали мои занятия? — прибавил он вкрадчиво. — Я добиваюсь разрешения Великой загадки, над которой уже несколько десятков лет трудятся бесплодно многие ученые. Отыскиваю философский камень. Я прочел громадное количество сочинений, испробовал сотни формул и убежден, что в скором времени достигну своей цели. Но во всяком случае я рад и сочту за честь воспользоваться указаниями такого великого учителя, как вы. Вероятно, вы соблаговолите дать их бедному простому смертному?

— Ну, нет, — возразил Астеродам, усмехнувшись и поглаживая бороду. — Ведь и наша волшебная власть имеет свои границы и свои законы. В великой книге Судеб назначено, чтоб люди сами своим трудом и энергией доходили до всяких открытий, как великих, так и малых. Единственный помощник им в этом деле — случай. Мы же не имеем права вмешиваться в это, равно как и не принимаем на себя ответственности за все людские заблуждения и глупости. Я пришел к вам совсем по другому делу: не хотите ли продать мне одну вещь, которая не только совершенно бесполезна для Вас, но даже положительно мешает Вам?

— Купить у меня вещь, — протянул в изумлении Филоэгус и обвёл глазами всю комнату.

На стенах её было несколько деревянных некрашеных полок, где стояли реторты и скудная домашняя утварь. В одном углу лежал чемодан, и на нем — пара порыжевших сапог, в другом стояла деревянная же некрашеная кровать с соломенным матрацем и такой же подушкою, прикрытая одеялом. Наконец глаза Филоэгуса остановились на громадном деревянном столе, который он смастерил. Стол был весь покрыт объёмистыми фолиантами с рукописями.

«А, — подумал Филоэгус, — этот плут, вероятно, хочет выманить у меня какую-нибудь из моих драгоценных рукописей и сам приняться за отыскивание философского камня. Да полно, волшебник ли он?»

Астеродам, как волшебник, узнал мысли Филоэгуса и поспешил сказать:

— Продайте мне ваше сердце.

— Мое сердце? — воскликнул Филоэгус, приходя во всеобщее изумление.

— Да, ваше сердце. На что вам оно? По-моему, оно совершенно бесполезная для вас вещь.

«Пожалуй, что и так», — подумал Филоэгус и спросил:

— А на что оно вам?

— Я превращу его в соловья, — продолжал волшебник. — Я очень люблю соловьиное пение.

— Но вы можете купить соловья. Вон там, в деревушке, вероятно, найдётся какой-нибудь птицелов, который за небольшое вознаграждение наловит вам сколько угодно этих птиц.

— Это совсем не то, — возразил Астеродам. — Обыкновенный соловей никогда не будет петь так хорошо, как тот, который вылетит из человеческой груди.

— Но как же вы достанете из моей груди сердце?

— О, я достану его так, что вы и не заметшие. Ведь недаром же я обладаю волшебным жезлом, — отвечал Астеродам, усмехнувшись.

— А какое вознаграждение предлагаете вы мне за моё сердце?

— Я дам вам неоцененный дар: пока соловей будет находиться у меня в золотой клетке, вы не будете знать ни горя, ни печали и никто не будет мешать вам предаваться вполне вашим занятиям.

Филоэгус задумался. Сделка показалась ему очень выгодной. В самом деле. Ведь не счастье ли это: никогда не знать ни печали, ни горя? А что касается сердца, то действительно оно так бесполезно, что глупо было бы жалеть о нем.

— Я согласен, — проговорил он.

— Так я приступаю к моей волшебной операции, — сказал Астеродам и отломил от своего посоха веточку мака.

Надо сказать, что каждая ветвь, выросшая на этом посохе, имела свое особое волшебное свойство.

Астеродам повеял веточкой перед глазами Филоэгуса, и тот моментально впал в глубокий сон. Тогда волшебник приставил оконечность посоха к груди ученого, и из нее вылетел соловей. Облетев комнату, он громко засвистел и уселся на верхушку шапки Астеродама.

Веточка мака завяла, а Филоэгус открыл глаза.

— Кончено? — спросил он.

— Все кончено, — отвечал Волшебник. — Вот ваше сердце.

И, сняв соловья с шапки, он показал его Филоэгусу, а затем засунул птицу в карман.

— Счастливо оставаться, — прибавил он с плутоватой улыбкой и, вежливо раскланиваясь, исчез за дверью.

Филоэгус схватился рукою за левый бок. Там ничего не билось.

В самом деле, сердца не было.

— Ну и прекрасно, — порешил наш ученый. — Сердце, действительно, очень обременительная и бесполезная в жизни вещь.

С этого дня ничто уже ни на секунду не отвлекало его от занятий. Оп ходил, смотрел, ел, пил — словом, делал все, как машина. Он не замечал выражения ни заботы, ни горя, ни радости на встречавшихся ему лицах, а если и замечал, то оно как будто вовсе не относилось к нему, как будто он был пришельцем из какого-то другого мира, не имеющего ничего общего с человеческим.

Раз как-то по дороге в деревню он встретил нищего, который сказал ему, что два дня не ел и со слезами просил подаяния. В душе Филоэгуса не шевельнулась жалость к нему, и он равнодушно прошел мимо, хотя в кармане его были деньги. В другой раз он встретил мальчика с ослом, навьюченным корзиною с овощами.

Корзина опрокинулась. Мальчик был маленький и, будучи не в состоянии справиться один, просил Филоэгуса пособить ему. Но Филоэгус не шевельнул даже пальцем и опять прошел мимо. Напрасно сияла для него краса Божьего мира, напрасно солнце лукаво заглядывало ему в глаза, как будто стараясь насильно оторвать его от занятий, и шиповник алел под его окном, нашёптывая ему что-то своим благоуханием. Напрасно стрекотали кузнечики и жужжали пчёлы, напрасно сверкали речки серебристыми струйками и лёгкий ветерок колыхал вершины вековых деревьев, которые рассказывали какую-то интересную, таинственную повесть. Напрасно горные вершины сверкали при солнечном закате всеми оттенками радуги, приглашая взглянуть туда на недоступную высь, на громадный лазоревый свод, куда они так стремились; Филоэгус отворачивался от всего этого и наклонялся ниже над пожелтевшими свитками рукописей или над шипевшим на очаге котлом. Вся его душа сосредотачивалась на одной мысли: как бы открыть этот драгоценный камень, который имел бы дар превращать все металлы в золото.

А между тем годы шли: наш ученый, Вечно снуя в душном воздухе без движения, быстро начал стариться. Лицо его приняло желтоватый оттенок, он сгорбился и осунулся. Голову его покрыла преждевременная седина.

Но оставим его пока и последуем за Астеродамом, который. выйдя из башни, направился в свой волшебный дворец, стоявший на самой вершине горы, недоступной для простых смертных. Луна сияла во всем блеске, когда он достиг этого чудного здания, которое все целиком было сооружено из разноцветных камней. Навстречу волшебнику вышла его единственная дочь, Ирея, которую он любил больше всего на свете и которая также очень любила его. Мать Иреи была простая смертная. Она умерла несколько лет назад, оставив дочери талисман: это было простое золотое колечко, совершенно гладкое и тонкое. Ирея всегда носила его на указательном пальце левой руки. Стоило только ей надеть его на один из пальцев правой руки, и никакая волшебная сила не могла уже иметь над нею влияния.

— Что ты так поздно, отец? — спросила она Астеродама.

— Сегодня мне удалось осуществишь свою давнюю мечту, — отвечал весело волшебник. — Я приобрел соловья, в которого превратил человеческое сердце. Пойдем со мною, послушай, как он поет.

Волшебник с дочерью вошли в одну из обширных зал, где в таком изобилии красовались редкие растения тропических стран, что они скорее походили на цветущий лес. Здесь Астеродам запер соловья в золотую клетку.

— Ну, спой же, голубчик, что-нибудь, да повеселее, потешь меня и мою дорогую дочку, — проговорил волшебник, потирая от удовольствия руки.