Читаем Притворись, что любишь меня (ЛП) онлайн бесплатно

Перевод: Анастасия Мауль

Редактура: Алина Семенова

Обложка: Алина Семенова

Вычитка:Ленчик Lisi4ka Кулажко

Оформление:Ленчик Lisi4ka Кулажко

Эта история о мафии — откровенный роман о похищении с насилием и сомнительным согласием. Он короткий и провокационный, с потрясающим поворотом. Декадентский мрак этой истории позволяет нам погрузиться в фантазии. Пожалуйста, перед прочтением учтите эти триггеры.

Входная дверь скрипит, открываясь медленно и аккуратно. Слабый звук тут же заглушается громкой музыкой, смехом и звоном фишек, падающих на покерный стол. Помещение заполнено сигарным дымом и брутальными мужчинами с застывшими искренними улыбками на лицах, когда они играют на украденные деньги. Полдюжины из них прячутся в задней части современного дома.

В комнату входят четверо мужчин, одетые во все черное, в кожаных перчатках, но без масок. Перед ними стоит детская кроватка, рядом с ней на камине — стоит колонка, из которой доносится колыбельная, призванная убаюкать младенца. Малыш держит в пухлых маленьких ручках погремушку, широко раскрытые глазки смотрят, но не видят, как мужчины осторожными шагами идут по коридору. Пол скрипит в знак протеста, но, как и входная дверь, еле слышно. Ни один из мужчин в доме не ждал от сегодняшнего вечера ничего, кроме выпивки и возможности сделать ставку во время ежемесячной игры в покер.

Успокаивающий припев колыбельной прерывает стаккато выстрелов, прорезающих тишину ночи. Со стороны лестницы у входа в дом раздаются шаги, женщина торопится вниз, переполненная тихим ужасом матери. К ее крикам присоединяются другие, но хаос длится лишь мгновение. Одна размытая тень, одна казнь, проведенная планомерно и спланированная годами.

Колыбельная не прекращается, когда один из нападавших хватает женщину за талию. Ребенок не видит, как его мать борется в объятиях неизвестного мужчины в попытке дотянуться до него. Женщина умоляет и молится, но ее сил хватает лишь на то, чтобы беспомощно биться в руках того, кто более подготовлен и гораздо сильнее ее.

Сладкая мелодия ужасно противоречит тишине, наступившей после звона пуль о кафельный пол. Вокруг покерного стола лежат тела мужчин, кровь напитывает их сшитые на заказ костюмы и когда-то белоснежные рубашки на пуговицах.

Мертвую тишину дома нарушает лишь колыбельная, которую младенец слышал еще до своего рождения. Шаги уже не так осторожны, когда музыка внезапно смолкает, и мужчины расходятся. Женщину уносят, несмотря на ее отчаянные попытки добраться до своего ребенка.

К кроватке подходит мужчина и хватается за перила грубыми, мозолистыми руками. Младенец, завернутый в одеяло, но умудрившийся каким-то образом освободить маленькие ручки, смотрит в темные глаза. Грубый голос что-то шепчет мужчине у кроватки, но тот лишь кивает в ответ. Он убил столько людей, скольким не жал руку.

Мужчина осторожно берет ребенка на руки и прижимает к своей груди.

— Тише, малыш.

С трудом выравниваю дыхание, когда очередной крик прорывается через горло. Слезы застилают глаза, обжигая их, когда бью кулаками по багажнику. Меня похитили, я в ловушке, и больше мне ничто не подвластно. Ужас, грозящий поглотить меня, берет верх.

— Мой ребенок! — снова кричу, умоляя не обращающих на меня внимание мужчин. — Пожалуйста! — умоляю я их.

Они не слушают. Даже когда меня охватывает паника, а адреналин бьет по венам, я слишком хорошо понимаю, что они меня не слушают.

Я знаю, чего он хочет.

Мое колотящееся сердце замедляется и меня охватывает холод, когда слышу стук по стальной крышке надо мной.

— Тише, ты же не хочешь разбудить ребенка, — говорит мужчина, его голос доносится сквозь металлический корпус багажника.

— Пожалуйста, — шепчу я так тихо, что не уверена, что хоть одна душа может услышать.

Приказ прозвучал окончательно, но с оттенком сочувствия, хотя я могу и ошибаться. Возможно, я только воображаю подобие милосердия.

— Слушайся меня и все будет хорошо.

Два дня назад

Шаги моего брата хрустят по снегу. Флетчер молчит, но я более чем уверен, что знаю, что он хочет сказать. Пронизывающий ветер развевает мой черный галстук на ветру, когда смотрю на высеченные камни. Два человека, которые не должны были умирать, будут лежать здесь вечно.

— Что это?

Мне едва удается задать этот вопрос после того, как проглатываю тяжелый комок в горле. Это все ради них, ради моей жены и сына, которых я потерял много лет назад, и все же мне кажется, что я их предал.

— Я могу что-нибудь сделать? — спрашивает мой брат позади меня так тихо, что резкий ветер почти заглушает его слова.

Поворачиваюсь к нему лицом. Брат стоит в угольно-черном костюме, скрестив руки на груди. На его лице застывает маска раскаяния всякий раз, когда мы оказываемся здесь.

— Прошло шесть лет, — говорю я правду, которую он уже знает.

Он только кивает, а затем прочищает горло, совершая необходимые шаги, чтобы сократить между нами расстояние. Он сглатывает так сильно, что это слышно, прежде чем сказать:

— В пятницу вечером. Все готово.

Когда передо мной стоит брат, а позади — прошлое, я слишком хорошо понимаю, что то, что собираюсь сделать — жестоко и непростительно. Но тот ублюдок забрал моих жену и ребенка… это справедливый обмен.

— Ты уверен в этом? — спрашивает брат.

У меня нет ответа; все, что я знаю — это то, что мне нужно, чтобы это произошло. Нужно больше, чем воздух.

Дрожь не прекращается. Я не смогла бы остановить ее, даже если бы попыталась. Еще одна волна пробегает по мне, когда холод камеры скользит по едва прикрытой коже. Непроизвольно вздрагиваю, когда поджимаю колени к груди и смотрю на вентиляционное отверстие, через которое доносятся тихие обещания того, что меня ждет. Я слышу всех мужчин, слышу все, что они говорят, и что они должны оставить меня в покое.

Он сказал, что никто меня не тронет. Что нужно оставить меня здесь, пока он не будет готов.

Мужчины не задают вопросов, но знают, что я здесь, в подвале, притаилась в углу своей камеры. Из носика в шлакоблочной стене за моей спиной тихо капает вода, что является относительным постоянством, и время от времени включается отопление. Громкий щелчок сигнализирует о его начале, но тепло не для камеры, а для верхнего этажа.

Хлопчатобумажная ночная рубашка, в которой я была, когда меня похитили, порвалась и истончилась. Я замерзла и в одиночестве ждала того же человека, что и мужчины наверху: Коннора Уолша.

Одно его имя творит ужасные вещи с моим сердцем. Оно подпрыгивает и замирает на месте. Грубая щетина на твердом подбородке, жесткие линии скул и глубина темно-янтарного взгляда лишь усиливают его доминирующую ауру. Он — искалеченный человек, которому больше нечего терять. Такие мужчины, как он, опасны. Именно так говорил мой муж. Он знал это слишком хорошо, и теперь он мертв, оставив мою судьбу в руках человека, жаждущего мести.

Безошибочный звук ключа, поворачивающегося в замке на лестничной площадке, вызывает во мне шок и новую волну ужаса. Первый шаг по узкой деревянной лестнице кажется нерешительным, как будто тот, кто делает его, не уверен стоит ли делать его. Царапая ладони о гравий пола, я пытаюсь отползти назад как можно дальше, но каменная стена за моей спиной непреклонна.

Шаг. Еще один. Он явно не торопится.

Сначала в поле зрения попадают его черные джинсы, затем черная рубашка на пуговицах с закатанными до предплечий рукавами. Рубашка плотно облегает широкие плечи, а глаза… они приковывают меня к месту.

Коннор — крепкий мужчина; я знаю его почти всю свою жизнь. Или знаю его по разговорам о нем, что велись шепотом. В нашем маленьком захудалом городке с коррупцией на каждом углу, две враждующие семьи управляли делами на протяжении десятилетий. Семья моего мужа — мафия, созданная его отцом, и семья Уолш.

Теперь есть только Коннор Уолш.

Его тяжелые шаги останавливаются за решетчатой дверью камеры. Комната, в которой я нахожусь, так похожа на тюрьму, что на мгновение я думаю о Конноре, как о своем надзирателе. Напряжение между нами нарастает, и, хотя он находится в нескольких шагах от меня, меня окутывает его тепло. Мышцы на его шее натянулись, когда он сглотнул, его взгляд блуждает по моему телу, оценивая каждый дюйм по мере того, как опускается ниже.

Слишком много времени проходит в почти полной тишине, пока страх не берет надо мной верх, вынуждая меня умолять его.

— Мой ребенок…

— Ты будешь делать то, что я скажу. — Его тон низкий, слова звучат спокойно и жутко. Я никогда не слышала от него подобного, это парализует меня. — Ты слышала меня? — спрашивает Коннор и наклоняет голову, словно желая, чтобы я бросила ему вызов.

Но я не сделаю подобного.

— Все, что угодно. Я сделаю все, что ты мне скажешь, — говорю я торопливо.

— Хорошо.

— Мой малыш? — Я едва могу вымолвить эти слова. Ему всего месяц. Мой малыш.

— С ним все в порядке. — Коннору хватает порядочности отвести взгляд. — О нем позаботились, и ты скоро будешь с ним.

Надежда растет вместе с желанием добраться до моего ребенка.

— Иди сюда, — приказывает Коннор, и я подчиняюсь без колебаний.

Не зная, встать мне или ползти, я ползу, поднимая разорванную ночную рубашку и сжимая ткань в кулаке. Пол не щадит костяшки моих пальцев, но мне все равно.

Только когда добираюсь до решетки, он говорит мне:

— Ты могла бы просто подойти.

Щеки вспыхивают смущением, и в тот момент, когда я поднимаю на него глаза, чтобы сказать, что не знаю, чего он хочет, Коннор просовывает руку между прутьями решетки и его сильные пальцы обхватывают мое горло.

Инстинктивно тянусь к его рукам и тут же жалею об этом.

Его хватка не жесткая, просто крепкая, но не настолько, чтобы пробудить во мне необходимость бороться. Медленно, неохотно, я опускаю руки. Все это время его янтарный взгляд пылает и не отпускает меня.

— Встань, — приказывает он, и я поступаю как велено.

По телу пробегает холодок, соски твердеют; тонкая ткань не способна скрыть этого факта. Глядя на вены на его руках, я пытаюсь скрыть стыд от того, что на меня накатывает.

— Ты знаешь, чего я хочу от тебя, не так ли? — спрашивает Коннор, тяжело дыша и не скрывая своего желания.

Я пытаюсь кивнуть, не поднимая глаз, но его хватка крепнет, заставляя меня встретиться с ним взглядом.

— Да, — отвечаю я шепотом.

Сердце колотится, от его взгляда по телу проносится волна жара. Точно так же он смотрел на меня много лет назад, до войны, до кровопролития, до того, как он стал тем, кем является сегодня. Много лет назад, когда мы были безрассудны и жизнь еще не научила нас, насколько суровой она может быть.

Коннор ослабляет хватку на моей шее ровно настолько, чтобы провести большим пальцем по моей нижней губе, побуждая открыть рот.

— Соси, — бормочет он, и я слушаюсь.

Шероховатость его кожи умоляет меня провести по ней зубами, и я делаю это. Я всасываю его вкус, прижимаясь языком к пальцу и даю ему именно то, что, я знаю, он хочет. Только когда закрываю глаза, Коннор отстраняется, оставляя меня стоять там, с решеткой между нами и дисбалансом власти, отдающим меня в его милость.

Он тянется в карман за ключом и поигрывает им между большим и указательным пальцами, словно раздумывая.

Мой пульс бешено бьется, но прежде, чем успеваю что-то выпросить у этого мужчины, он говорит мне:

— Ты нужна своему ребенку. Уложишь его спать, а потом придешь ко мне. Ясно?

Голоса доносятся через заднюю дверь, когда я иду по дому. Снаружи стоят мой брат и трое наших мужчин. Их сигареты — оранжевые вспышки в темноте. Деревянный пол не скрипит, чтобы возвестить о моем присутствии. Они не слышат, как я приближаюсь к двери.

Я замираю, чтобы прислушаться. Временами их голоса заглушаются шумом мстительного ветра. В целом они ни на что не обращают внимания. Мужчины свободно болтают, не удосуживаясь бросить на окружающий лес более чем беглый взгляд. С другой стороны, их должен беспокоить вовсе не лес. Их должен волновать я. После многих лет работы на меня им следовало бы лучше знать, насколько близко к краю я был. Их невнимательность играет мне на руку, но это все равно расстраивает. Мне никогда не выпадает возможность ослабить бдительность. У большинства людей вообще нет необходимости соблюдать бдительность, даже у мужчин, которые обязаны быть настороже. Они вечно болтают. Человек, умеющий слушать, всегда имеет преимущество. Это качество необходимо для выживания в современном мире. Ты должен следить за тем, что происходит вокруг тебя, даже находясь среди тех, кому доверяешь.

Я никому не доверяю. Меньше всего тем, кто снаружи. Единственный, кто заслуживает моего доверия — мой брат, и он единственный, кто его получает. Все остальные — расходный материал. Всех остальных можно заменить в одно мгновение. Подавляющее большинство людей в мире просто занимают в нем место, пока кто-то не найдет им лучшее применение.

Когда был моложе, я так не думал и больше ценил людей и их жизни. Сейчас же мне плевать на всех. За исключением новой пленницы, моего приза.

Мэделин.

Все во мне кричит о том, чтобы я вернулся к ней. Это тревожно. Я отключил свои эмоции шесть лет назад, как будто нажал на выключатель. Все чувства, кроме ярости, тут же угасли, и я не позволял им вернуться. Потому что невозможно сосредоточиться, если разум занят чувствами и моралью.

— Что вы думаете обо всем этом? — спрашивает Флетчер у мужчин.

Мужчины чувствуют себя в безопасности на заднем дворе. Это ошибка. Прикрытие темнотой — вовсе не прикрытие. То, что они успешно выполнили задание, не означает, что стало безопаснее. В последнее время преданность моих людей была под вопросом, поэтому я намеренно выбрал из них трех самых молодых, новичков. Если они откажутся проявить преданность без раздумий, я не стану требовать ее. Я просто перережу им глотки.

— Она сбежит при первой же возможности, — отвечает первый. Голос принадлежит Мэтью. Затянувшись сигаретой, он добавляет: — У нее такой взгляд. Она готова сбежать.

— Не сбежит, если любит своего ребенка, — замечает мой брат.

Я сглатываю при упоминании о маленьком мальчике. Те эмоции, которые я считал давно умершими, всплывают на поверхность, и я невольно сжимаю кулаки.

— Думаешь, он действительно оставит ее у себя? — спрашивает второй. Натаниэль. Он прикуривает новую сигарету, пламя зажигалки освещает его лицо оранжевым. — Он что, оставит ее себе в качестве… кого? Секс-рабыни?

— Это ненормально, — практически выплевывает Мэтью. — Больше, чем слегка.

— Ты намекаешь на то, что мой брат больной? — спрашивает мой брат в легкой, шутливой манере, но в его тоне чувствуется лезвие бритвы.