Читаем Гвардии мальчик онлайн бесплатно

В. ЕВГЕНЬЕВ

В. АРТАМОНОВА

А. Т. ФИЛИППОВ.

И. ДАВЫДОВ

Г. ПРИТЧИН

ЛЮСЯ РАДЫНО

СОДЕРЖАНИЕ

А.КЕПЛЕР

ГВАРДИИ МАЛЬЧИК

Я хочу рассказать о судьбе одного маленького друга. Он участвовал в нашем наступлении. Звали его Воля. Это был сталинградский мальчик. Он остался сиротой, и мы взяли его в свою часть. Угрюмый был мальчишка и дерзкий. Не думаю, что он всегда был таким, скорее всего на него подействовала гибель родных.

Воле было четырнадцать лет. По отрывочным, в разное время сказанным словам, мы узнали его короткую историю. Он возвращался домой, когда на Сталинград налетели немецкие самолеты. Город запылал. Кружным путем, переулками мальчик добрался до своего дома. Отовсюду неслись сто ны раненых, плач, крики. Из горящих зданий вы носили обожженных детей, пахло приторной гарью, дымом. Вместо веселого, облицованного кафелем четырехэтажного дома, где жили его отец, мать и сестра, Воля нашел дымящуюся груду черных развалин, а по ним бродил котенок - единственное оставшееся в живых существо. Мальчик взял его с собою. Так мы Волю и нашли-с котенком в кармане курточки. Мальчик ходил голодный, злой.

Сержант Саитов-пожилой человек, бывший до войны начальником районной милиции, всей душой привязался к Воле. У Саитова пропали без-

вести жена и сын, он тосковал о них я к Воле? относился как к родному сыну. Но мальчик мол чал, держался замкнуто и уклонялся от маленьких подарков сержанта.

Саитов научил Волю стрелять из винтовки и из» ППШ. Он дал мальчику автомат убитого красноармейца, и Воля стал бойцом. Стрелял он хорошо. Вскоре выдали Воле и обмундирование, а когда часть переименовали в гвардейскую, он наравне» со всеми получил нагрудный гвардейский значок.

Саитов беспокоился, как теперь называть Волю. Мальчик числился воспитанником части.

— Как будем звать его? Не понимаю, - говорил сержант. - Вы теперь гвардии лейтенант; я-гвардии сержант, бойцы - гвардии красноармейцы, а мальчик? Гвардии воспитанник? Некрасиво! Гвардии мальчик?

В шутку все так и стали называть Волю - Гвардии мальчик.

Котенок Воли прижился у нас и получил кличку Рыженький. У него была поразительно красивая, с красноватым отливом шерсть. Он подходил к Воле и терся об его сапог, но Воля отбрасывай его и ругал, хотя явно был привязан к котенку. Никто из нас точно не знал, что творится в душе этого худенького, молчаливого мальчика Мы только догадывались о его тяжелом душевном состоянии. Однажды я видел, как лежал Вот ля рядом со снайпером в расщелине стены и наблюдал за противником. В первое мгновение мне показалось, что он убит, так неподвижно было его тело. Я наклонился и сбоку взглянул в лицо Воли. Это мгновение раскрыло мне сердце мальчика больше, чем все три месяца, в течение которых я его ежедневно видел.

Я поспешил уйти незамеченным. Но теперь никогда уже не смогла бы меня обмануть грубость или молчаливость Воли. Теперь, по открывшейся мне страшной его ненависти к врагу, я знал, какая боль жила в душе мальчика.

* * *

Через амбразуру из подвала видна широкая площадь. Вся она покрыта нетронутым снегом. Пробежать по площади нельзя: каждый ее сантиметр простреливается и нами и противником, укрепившимся в развалинах соседнего с нами здания. По ту сторону площади виден красный дом без крыши, без окон, без дверей, с черными следами копоти на кирпичах. Называется этот дом «кофейная». Сержант Саитов говорит Воле:

— Там, понимаешь, никакой кофейной никогда не было, а просто наши разведчики такое имя дали.

Дом этот нужно было во что бы то ни стало занять. В бурную метельную ночь сержант Саитов с пятнадцатью бойцами должен был пробраться через площадь в «кофейную», выбить немцев и занять оборону. Восемь человек из пятнадцати добрались до места. Девятым был Воля, он пополз за сержантом без приказания. Боевая обстановка сложилась так, что в течение пяти дней совершенно невозможно было наладить связь с группой Саитова, потому что немцы не переставали вести огонь по «кофейной». Мы знали, что наши там, что они заняли дом, что они держатся. Много, очень много раз за эти дни немцы пытались возвратить себе красный дом. Но со стороны площади все подходы были под нашим огнем, а с противоположной стороны оборонялась девятка бойцов. Немцы забрасывали дом гранатами, били из артиллерии, обстреливали из минометов, а девятка все держалась.

Только на шестой день мне удалось с бойцами проникнуть в «кофейную». Мы нашли восемь трупов и раненых. Тяжело ранен был и Саитов,

Воля лежал у окна, без шапки, прижимая к щеке холодный ствол автомата. В углу его рта запеклась кровь. В волиных руках автомат казался детским, игрушечным ружьем. Холодный сталинградский ветер шевелил светлые волосы Воли. Глаза мальчика были открыты и в них отражались разрушенные, сожженные дома его родного города и зимнее небо.

— Здорово дрались в этом доме, - сказал мне Саитов. - Честно дрались.

Мне понятно было, что означают слова сержанта. Он был очень храбрый и очень требовательный к Себе и к другим человек. И я знал, почему он ни слова не сказал про Волю, он про сто сейчас не мог про него говорить.

Утром, глубоко под землей, где у нас находился медицинский пункт, я нашел Саитова. У него были забинтованы голова, руки и правая нога. Он потерял много крови и был очень слаб. Я осторожно обнял его, потом присел на край носилок. Сквозь бинты во многих местах проступала кровь. Веки Саитова были опущены. Он дышал тяжело, с хрипом. Темное лицо его, обрамленное белой, но местами уже красной от крови марлей бинтов, стало будто еще темней. Покрыт он был стеганым, собственным его одеялом и сверху еще темной, испачканной, прострелянной и порванной шинелью. Саитов дрожал в ознобе.

— Много убил фрицев? - спросил я его.

Саитов помолчал, потом, не открывая глаз» сказал: «Я их не считал и пульса у них не щупал, который убит, который ранен. Обманывать свою Родину не умею, убил сколько мог».

— «Кофейную» держим? - спросил он.

— Теперь уже не отдадим, - ответил я.

— Вы хотите знать, товарищ лейтенант, про мальчика? Я вам скажу. И что он мне говорил когда умирал, тоже скажу… Я хорошо запомнил

— У нас двух человек сразу в первый день убило, когда выбивали немцев, потом Ветрякова ранило в голову, потом Хотинцева. Обстановка создалась тяжелая. У нас уже не было, понимаете, ни одного здорового бойца: кто не убит, тог ранен. Я сам одной левой рукой стрелял, правую под диск подложил, она ничего делать не могла, а коленку мне раздробило, подняться нельзя. А немцы снова и снова бросаются в атаку и кричат, как сумасшедшие. Мне вторую руку ранило, и я уж не мог стрелять. И только один Воля по всему дому мечется. В ранах, кровью истекает, а сам пол ползет к окну, постреляет, гранату бросит, немного полежит, силы-то нет, потом поднесет кому-нибудь из раненых воды испить и опять стреляет. А немец все прет и прет. Тогда Воля просит. «Товарищи, покричите «ура», а кто не может кричать «тура», кому тяжело, пусть, кричит «а-а а»…»

Вот мы и кричим. Немцы тоже кричат. Когда кричим, они все-таки опасаются к нам итти.

А потом Волю осколком мины в грудь ранило У него кровь показалась изо рта, а он с автоматом дополз до окна, стреляет и вместе со всеми тихо так кричит «а-а-а»… Потом затих. И немцы что-то меньше стали стрелять.

Ночь подошла. Слышу мальчик тихо так говорит: «Товарищ сержант, вы меня слышите?».

— Слышу, - говорю, - Воля.

— Спасибо, - говорит, - товарищ сержант, вам, лейтенанту и всем товарищам. Извините, что я был такой нехороший. Этому причина - мое горе, а сейчас мне очень хорошо, я очень сейчас счастлив. Вы слышите?

— Слышу, - говорю, - все слышу, Воля.

— Я вот что думаю, товарищ сержант, - говорит Воля. - Каждый человек зачем-нибудь на свет родится. Один - для того, чтобы всю жизнь какое-нибудь полезное дело делать, пусть даже только марки клеить на конверты. Другой- затем, может быть, чтобы один раз только стать во весь рост и крикнуть «Вперед!». Это ничего не значит, что он коротко прожил. Важно, что он сделал то, что в общую человеческую книгу ляжет хотя бы только запятой или точкой или одной буквочкой… Вот я сейчас думаю, что в главе истории, где написано, как советский народ боролся с врагами, и я поставил свою запятую. Мне видна вся книга, толстая, красивая. Наша глава в ней самая большая и самая важная…

— Вот что он мне сказал, товарищ лейтенант… Потом опять полезли немцы, и мы с ним отстрели вались, как могли. И у него все бежала и бежала т угла губ кровь, а я ничем не мог ему помочь Но вот слышу Воля перестал стрелять. Я подползает больше нашего Воли. Какой он был умный» храбрый мальчик, товарищ лейтенант…

Так рассказал мне о нашем Воле, школьнике из Сталинграда, сержант Саитов.

В. ЕВГЕНЬЕВ

БОЕВОЙ РУБЕЖ

Неравный бой длился уже много часов. Неизбежный конец его был ясен бойцу Горюнову. Десять, ну, самое большее, двадцать минут он сможет еще продержаться. Он расходовал последний диск автомата. А потом… Потом пойдет в дело одна единственная граната. С ее разрывом оборвется и его молодая жизнь и черная жизнь тех немцев, которые сунутся к нему раньше других.

Горюнов не сумел бы сказать, сколько времени идет бой за этот обгорелый, изуродованный дом на одной из окраинных улиц Сталинграда. С болью в сердце он вспоминал, как один за другим пали шесть его товарищей-бойцов, один здесь в комнате, пятеро в саду, у дома. Вспоминал, как вражья пуля впилась ему в ногу и как долго тянулась страшная ночь… Прошло много часов с тех пор, как он и его товарищи выбили немцев из этого дома, и, как выполняя приказ держаться во что бы то ни стало, он один теперь отражает упорные атаки немцев.

Внезапно Горюнов услышал за спиной неясный шорох, кто-то подкрадывался к нему сзади… «Не ужели обошли?» Не сводя глаз с улицы, он чутко прислушивался к звукам, доносившимся снизу. Шорох стал слышнее. «Ну вот и конец»,-поду мал Горюнов. Он приготовил гранату.

«Сейчас… сейчас… Эх!»-Рука Горюнова с гранатой в последнее мгновение застыла в воздухе в медленно опустилась: из-за полуразрушенной стены показалась круглая, коротко остриженная голова мальчика лет десяти.

— А, чтоб тебе,-прошептал Горюнов, и крикнул, увидев, что мальчик хочет подняться: - Лежи, лежи, не вставай! Убьют…

Мальчик, испуганный окриком, замер на полу.

— Ты что, откуда? - спросил Горюнов и в ту же минуту, прильнув к автомату, стал стрелять, потому что из-за дома напротив опять выскочило несколько немецких солдат. Горюнов со злобной радостью увидел, как один немец повалился навзничь, сраженный его пулей. Остальные, подхватив раненого, скрылись за углом.

— Говорю - не суйтесь, пока жив! - сказал Горюнов сквозь зубы и вздрогнул от неожиданности, почувствовав, что мальчик подполз и прижался к нему. Скосив глаза, Горюнов посмотрел* на мальчика. Он был худенький, бледный. Глаза у него были красные, то ли от того, что он много плакал, то ли от дыма…

— =-Да откуда же ты взялся?-спросил Горюнов.

— Я в подвале был, - хриплым голосом ответил мальчик.

— В подвале? Как же тебя миной-то не убило?-

— Вот, значит, не убило, - и. помолчав, добавил: - Стенка упала я и вылез.

— Ну и напрасно вылез, - строго сказал Горюнов, - ступай-ка обратно, тут, понимаешь ли, нечего тебе делать. Пули-то, видишь, так и свищут… Иди, брат, иди в подвал. Слышишь?

Мальчик лежал неподвижно и молчал, опустив голову на руки.

— Не пойду, тут лучше, - тихо сказал он,- не пойду. Темно там, страшно.

— Так, - повторил Горюнов, - вы что значит, жили тут?

— Жили,-тихо ответил мальчик.

Горюнов невольно осмотрелся по сторонам Он как будто впервые увидел эту комнату с обвалившейся стеной, оклеенную голубенькими обоями, разбитый шкаф с черепками посуды, опрокинутый стол, стулья, изорванный в клочья розовый шелковый абажур. Около кадки с фикусом, в углу лежало неподвижное тело сержанта Королькова. Для Горюнова этот дом, эта комната был я только лишь боевым рубежом, который он дол жен был защищать. Но ведь здесь совсем недавно жили мирной и счастливой жизнью люди… Горячая ненависть к врагу, разрушившему эту жизнь, охватила Горюнова. Эх, будь у него еще патроны, он показал бы этим громилам. А теперь. Он взглянул на мальчика и спросил:

— Как звать, тебя?

— Сережей, - ответил мальчик.

— Ну, вот что, Сережа, ты бы все-таки пошел лучше в подвал, у меня такое дело получилось… Как объяснить тебе… Я тут, понимаешь ли, долго не продержусь… Мальчик поднял голову и посмотрел на Горюнова.

— Отступать будешь? - спросил он дрогнувшим голосом.

— Отступать? - Горюнов покачал головой.- Нет, друг мой, Сережа, нет у меня такой привычки - отступать. У меня с боеприпасами заминка получилась. Ненадолго хватит их у меня, так во? ты иди, спрячься. А то как немцы налетят, у меня с ними разговор короткий будет.

Он показал на. гранату и криво усмехнулся. - Понял? И вот- ведь досада какая: лежат автоматные диски во дворе, у дома, у товарищей моих убитых… а что толку? Не добраться мне до них, нога у меня, понимаешь ли, перебитая… да и немцы подстрелят. Двор-то им как на ладони виден…

Мальчик не мигая смотрел на него.

— Ну что смотришь? Иди, говорю, иди… Нечего тебе тут, - строго сказал Горюнов.-Может выберешься из подвала, уйдешь задами к своим, - добавил он более мягким тоном и, снова подняв автомат, стал скупо и расчетливо посылать пулю за пулей в немцев. Между выстрелами он слышал шорох около себя и не глядя понял, что мальчик пробирается ползком к подвалу. Когда его меткие пули успокоили немцев, обернувшись, он увидал, что мальчика в комнате нет.

Горюнов отбросил в сторону бесполезный автомат: в нем больше не было ни одного патрона. Морщась от боли, он отполз немного от окна и сел, прислонившись спиной к стене. Он держал гранату наготове и не спускал глаз с двери. Стрельба усилилась. Он понял, что под прикрытием огня немцы идут в атаку. Сейчас они перебегут улицу и… Он не утерпел. Соблюдая величайшую осторожность, выглянул в окно. Там, за разрушенной оградой, он увидел серые спины немецких автоматчиков, пригнувшихся к земле и готовых по первому слову команды к броску через улицу. «Эх, были бы патроны…» Сильный шорох заставил его вздрогнуть и быстро обернуться назад. Это был Сережа. Он торопливо выбирался наверх из пролома в полу, прижимая правой рукой к груди автоматные диски. Горюнов вскрикнул от радости. Он невольно протянул руку навстречу мальчику. Ему хотелось сказать Сереже какое-то особенно хорошее, ласковое слово. Но он сумел только нетерпеливо прошептать срывающимся голосом:

— Давай, давай скорей…

Он выхватил диск из рук мальчика, поднял автомат, и в тот же самый момент человек двадцать немцев выскочили из-за ограды и побежали через улицу. По ним хлестнула смертоносная очередь. Пять немецких солдат с разбегу ткнулись в дорожную пыль. Остальные на какое-то мгновение замерли в нерешительности и затем бросились назад. Атака была отбита. Горюнов рассмеялся тихим, радостным смехом, провел рукой по лицу и смеющимися глазами посмотрел на Сережу.

— Друг ты мой Сережа! Боевой ты мой товарищ! Да как же… Да где же ты диски-то взял?

— На дворе, - сказал Сережа.

— На дворе? И не побоялся?

Сережа вдруг улыбнулся и передернул плечами:

— Страшно было, - сказал он.