Читаем Прощай, цирк онлайн бесплатно

Чон Унён (р. 1971).

Родилась в Сеуле. Окончила факультет журналистики в университете Ханнян и факультет литературы в Сеульском университете. Дебютировала в 2001 г. рассказом «Игла», который был отмечен премией ежегодного литературного конкурса, проводимого газетой «Дон-ан ильбо». Произведения Чон Унён переведены на английский, французский, китайский, японский, немецкий и русский языки.

На арене выступала группа мальчишек: они на бегу жонглировали мечами и перебрасывали их друг другу. Все они как один были ловкими, невысокого роста. Мечи одновременно взмывали вверх, едва не сталкиваясь в воздухе, но все-таки пролетая мимо, и, словно намагниченное железо, плотно прилипали к рукам мальчиков. Каждый раз, когда клинки взлетали, в воздухе раздавался чистый звук китайского гонга, напоминавшего мне корейский гонг квэнгвари, который делали из меди или латуни. Что до мальчишек, то, по мне, их стайка смахивала на шайку малолетних преступников.

Скрестив руки на груди, я смотрел на арену. Я заранее настроился поумерить свои восторги, пусть даже зрелище оказалось бы действительно захватывающим. Виртуозное искусство китайских акробатов, их удивительная гибкость вызывали у меня лишь чувство жалости. Я понимал, что в цирке опасность воспринимается как дело само собой разумеющееся. Именно в цирке после долгих и упорных тренировок артисты демонстрируют нам пределы физических возможностей человека. Поэтому, находясь здесь, я испытывал не восхищение, а сострадание.

Пока я был погружен в размышления, мальчики на арене встали таким образом, что из их стройных фигур образовалась настоящая человеческая башня. В завершение номера они повторили трюк с перебрасыванием клинков; когда они закончили, разразился шквал аплодисментов. В каждой руке мальчишки держали по три меча: по команде они вскинули их вверх и отправили в полет в разные стороны. Когда звуки гонга стихли, юные циркачи одновременно сделали сальто и слаженно приземлились. Их руки ловко подхватывали брошенные мечи, которые в точно рассчитанное время падали обратно. Почти все клинки вернулись к акробатам, только один со звонким лязганьем упал на арену. Несмотря на неверную траекторию, он не причинил никому вреда — но в зрительских рядах все равно возбужденно зашумели. Вот бы он слегка задел кого-нибудь так, чтобы выступила кровь, подумал я. Артисты, словно желая успокоить зрителей, резво убежали за кулисы, не забыв выполнить напоследок еще несколько прыжков.

У меня улучшилось настроение. Ошибки циркачей действуют на меня сильнее, чем самые поразительные трюки. Я думаю, что люди, пришедшие в цирк, как правило, в душе ждут, что любой артист рано или поздно оступится. Возможно, втайне они даже желают не просто стать свидетелями фантастического успеха исполнителей, а посмотреть на их промахи. Я думаю, по этой же причине чем труднее и замысловатее трюк, тем в большее возбуждение приходят зрители. Ведь только цирк, представляющий опасность для жизни, — это настоящий цирк.

После того как мальчишки исчезли за кулисами, на арену выбежала группа девочек. Они сразу принялись жонглировать, подхватывая руками и ногами самые разные предметы: коврик, стул и даже огромный кувшин. Я закрыл глаза. Однако даже с опущенными веками я по-прежнему видел, как в воздухе кувыркается огромный кувшин. Я начал колдовать над картинкой, словно выжженной на сетчатке моих глаз. Тарелка и кувшин, секунду назад вращавшиеся, разлетелись на мелкие кусочки.

Внезапно горло пронзило болью. Секунду спустя она передавалась каждой клеточке моего тела. Вздрогнув, как от испуга, я посмотрел на брата, сидящего рядом. Он замер с открытым ртом, целиком поглощенный происходящим на арене. Мои глаза отыскали шрам, четко выделявшийся на его шее.

— Здорово, правда? — прошептал брат, наклонившись так, что его губы почти прижимались к моему уху.

Его голос был очень слабым и каким-то свистящим, как если бы у него внутри сидел воздушный шар, из которого периодически вырывался воздух. Но стоило брату заговорить немного громче, как из его горла начинал раздаваться громкий скрипучий звук, будто кто-то орудовал ножовкой. Поэтому, чтобы что-то сказать, брат всегда наклонялся к уху собеседника, но и это редко давало положительный результат. Когда люди слышали его речь, они обыкновенно недоуменно хмурили брови, а у него самого каждый раз краснело лицо, как у девушки, которую заставили публично поделиться своими секретами.

Способность выделять человеческий голос из этого дребезжащего металлического визга была лишь у меня. Собственно, эта способность и была причиной, по которой мне пришлось отправиться с братом в Китай, чтобы найти для него невесту. Конечно, я не мог всю жизнь заменять брату голос, но в моих силах было помочь ему подыскать жену. За четыре дня мы рассчитывали встретиться с шестью-семью девушками. Посещение цирка и экскурсия являлись приложением к поездке.

— Интересно, правда? — снова спросил меня брат.

— Да, интересно. — Я тоже ответил шепотом.

За то время, пока освещение на арене то гасло, то вспыхивало, в ее центр, с потолка до самого пола, опустилось длинное зеленое полотно. Оно слегка колыхалось, было таким легким, невесомым, что, казалось, могло взлететь от одного лишь человеческого дыхания. На полу, в центре арены, лежал кокон из ткани светло-зеленого цвета; из-за незначительного размера он выглядел скорее продолжением полотна, чем отдельным предметом.

Подул ветер, по зеленому полотну стали разбегаться мягкие волны. Вместе с порывами ветра до нас донесся тихий звук флейты. Ее звук вдохнул жизнь в комок свернутой ткани. Сначала из него появились изящные руки и ноги, словно проклюнулись свежие почки на дереве, затем маленькая головка, и вот кокон превратился в девочку. Светло-зеленый костюм, плотно облегавший ее тело, был гладким как шелк и сверкал на свету.

Девочка начала подниматься к куполу, наматывая полотно на обе лодыжки. Плотно натянутый зеленый материал походил на восходящую к звездам лестницу. Священную лестницу из эфира, по которой могут шествовать лишь жители небес. Девочка не спешила. Она очень медленно сворачивала и разворачивала, скручивала, обматывала полотно вокруг себя. Несмотря на невероятную плавность ее движений, в моих ушах стоял такой звон, будто на арене буйствовала вся труппа. Удерживаясь в воздухе на отрезах ткани, девочка привязала край полотна на одну ногу и, перевернувшись вниз головой, раскрыла руки. Сначала, закрепив полотно, она свернулась калачиком, словно плод какого-то растения, затем широко раскинула руки и ноги в разные стороны и обратила лицо в сторону арены — на такой высоте она казалось бабочкой, которая только что выбралась из куколки и расправила крылья.

Она напоминала и жалкую мошку, что силится вырваться из липких сетей, и грациозного паука, играющего со своей паутиной. Но у меня почему-то возникло чувство, что там, наверху, отчаянно бьется не ее, а мое тело. Каждый раз, когда она совершала очередной разворот, когда изгибалась, повиснув на тонкой ниточке, мне передавался ее страх, по телу пробегал озноб. Было такое ощущение, будто к лицу липнет неизвестно откуда прилетевшая паутина. Я чувствовал одновременно и щекочущее возбуждение, и ужас. Внезапно в цирке стало тихо. Только еле слышная мелодия флейты время от времени начинала плыть по воздуху. Так в лесу шумят листья под налетающими порывами ветра. Не так я представлял себе цирк. Это было красивее, чем просто опасность. Я тряхнул головой и принялся внимательно смотреть.

Девочка, накручивая на себя полотно, стала медленно подниматься к потолку. В какой-то момент звучание флейты оборвалось, и она тоже замерла. Она была полностью укутана зеленой тканью, едва виднелось только лицо. Всё смолкло. Над ареной воцарилась страшная тишина. Тут девочка развернула полотно и сорвалась вниз. Она упала в одно мгновенье, словно осужденный на смерть через повешенье, у которого из-под ног выбили доску, словно птичка, потерявшая на лету сознание.

— Осторожно! — воскликнул я, невольно подавшись всем телом вперед. Хотя мой голос был таким же тихим, как голос брата, когда тот шептал мне на ухо, но прозвучал он ясно и отчетливо. Возглас, сорвавшийся с моих губ, будто мне не принадлежал, как если бы моим ртом заговорил чужой человек. И пусть мое восклицание заглушили крики других людей, неожиданно для себя я смутился.

Тело девочки не коснулось арены. Между полом и ее головой оставалось пространство, в которое с трудом можно было втиснуть кулак. Когда она, обертывая вокруг себя полотно, заново начала свое восхождение, у меня вырвался легкий вздох облегчения.

Мы с братом встретились глазами. Потирая рукой шею, он смотрел на меня, но я чувствовал, что его взгляд, проходя насквозь, упирался в пустоту. Я сглотнул слюну, горло перехватило.

Тем временем девочка поднялась вверх на тросе, словно фея, возвращающаяся в небо, и цирк погрузился в темноту.

— Говорят, что в последнее время многие едут во Вьетнам, — сказал мужчина с большим красным пятном на правой щеке, приблизив ко мне свое лицо. Мы как раз пили цветочный чай из хризантем, с листочками ароматных трав, в ожидании еды. — Вьетнамские девушки, — продолжил он, громко сопя, — намного послушнее, вы согласны? А как много филиппинок теперь живет в Корее! Ведь наша страна, ну, как бы это сказать, — страна-отец, ну, в том смысле, что она гораздо более развитая, чем те страны, откуда они приезжают. Вот что я имею в виду.

Когда он говорил, разбавляя свою речь сопением, красное пятно на его щеке становилось еще краснее. Из-за этой странной перемены цвета пятно казалось мне чем-то вроде кальмара или осьминога — отдельным организмом, который существует само по себе и не имеет никакого отношения к человеку, на чьей щеке он по случайности расположился.

Когда на столе появилось с десяток различных блюд, мужчины наполнили тарелки и принялись активно работать челюстями, продолжая непринужденно болтать на ту же тему.

— Конечно, послушание это хорошо, — сказал кто-то, — но разве можно жить с человеком, с которым и поговорить-то нельзя?

— Ничего, — ответил мужчина с красным пятном на щеке, обернувшись в сторону того, кто задал вопрос, — сейчас в тех странах модно изучать корейский язык. Если не знает, в конце концов, можно научить — и все дела. Даже малышей учат.

— Но на самом деле даже чосончжоги[1] говорят немного иначе, чем мы, так ведь? Да и социальная система у них тоже другая.

— Я смотрю, вы, люди, если чего не понимаете, то гиблое дело вам объяснять, — произнес мужчина с пятном, шумно сопя и потихоньку начиная злиться от того, что с ним не соглашаются. — Я говорю только о том, что, если она не знает языка, она никуда не убежит, — продолжал он, в раздражении повышая голос. — Мало ли было таких вертихвосток: поживут год-два, притворяясь образцовыми женами и послушно ухаживая за своими мужьями, а потом сбегают, прихватив с собой все деньги! И разве это единичный случай? Позови ее родственников, устрой их на работу — все бесполезно. Что касается чосончжогских женщин, то они думают только об одном: как бы лишить денег тебя и заработать побольше самим — вот о чем все их мысли.

— Интересно, зачем тогда вы приехали сюда? — полюбопытствовал я, недоуменно округлив глаза. Я действительно не понимал его.

— Ну как зачем? — недовольно ответил он. — Знакомые говорят, что здесь в брачном агентстве работают порядочные люди. Ну, вы не очень-то наседайте, — добавил он. — Я ведь не говорю, что все они такие.

— Да и агентству мы заплатили не скупясь, — заметил кто-то. — Говорят, что дама, работающая директором этого агентства, тоже приехала из Китая — получила визу благодаря замужеству.

— Если говорить о женщинах, то русские лучше всех. Ведь одна фигура сражает наповал, — с пафосом сказал невысокий мужчина и, прищурив глаза, облизнул влажным языком свои сухие губы. — Вы же сами знаете, сколько стоит переспать с одной женщиной в Корее. А теперь представьте, — тут он сделал эффектную паузу, — что за те же деньги вы сможете переспать с десятью, да еще останется. Какая экономия! Но супруги-то занимаются сексом не десять раз и не двадцать, а? Если мы здесь не найдем нормальных женщин, предлагаю всем съездить разок в Россию. Что вы на это скажете, а?

Мужчина, заговоривший о русских женщинах, был необыкновенно маленького роста. Он был настолько крохотным, что над столом еле виднелась одна его голова. Он держал свиноферму, поэтому с самого начала поездки стоило ему найти место, где можно было присесть, как он тут же начинал говорить о свиньях. От него я узнал, что каждые три недели у них происходит течка и что два раза в год их случают. Глядя на его лицо, я представил, как на белоснежном женском теле копошится маленькая зверюшка, чем-то напоминающая собаку. Картинка показалась мне куда более мерзкой и отвратительной, чем любые порнографические открытки. Мужчина положил в рот кусок горячей свиной ножки и проглотил его, даже как следует не прожевав. Его губы блестели от жира.

Другой мужчина завел разговор о том, что международные браки необходимы для перераспределения капиталов, и разошелся так, что не мог остановиться.

— Брак богатого мужчины и бедной женщины или неимущего мужчины и состоятельной женщины, — разглагольствовал он, стуча палочками для еды по столику, — ведет к перераспределению капиталов, и в таком случае нет необходимости особо переживать за экономическое положение государства. Но когда богатые женятся на богатых или бедные — на бедных, то неравенство лишь усугубляется, поэтому ради достижения своей цели — перераспределения средств — я подготовился к этой поездке лучше, чем кто-либо из вас.

Трудно было определить, принадлежал ли он к богатым или бедным. Не представлялось возможным и узнать, что за подготовку он провел ради предстоящей женитьбы. Остальные мужчины, забыв на время о еде, внимали ему, одобрительно кивая.

Надо сказать, что с самого начала этой поездки их всех объединяло чувство некой солидарности. Вероятно оно, это чувство, было близко к тому ощущению, что испытывают солдаты, получившие одно боевое задание на всех, или заключенные, совершившие похожие преступления. Наверное, оно возникло, потому что у них имелась одна и та же проблема и они собирались решить эту проблему одним и тем же способом. И в цирке, и за обедом все они думали лишь об одном — о завтрашней встрече с девушками.

Богатый стол почему-то не возбуждал у меня аппетита, а наоборот, подавлял его. Лениво работая палочками, я ел только холодный салат, заправленный пхэнипосот[2] и огурцами. Что касается брата, то он каждый раз, когда кто-нибудь высказывался, молча улыбался и согласно кивал. Улыбка вообще не сходила с его губ. Лучась благожелательностью, он добродушно посматривал на спорщиков. Те же подались к нему, словно его одобрение могло стать решающим фактором в установлении истины.

— Нет, вы только посмотрите: этот господин улыбается с таким видом, — шутливо заметил мужчина с пятном на щеке, глядя на веселое лицо брата, — словно он уже женился.