Читаем 20 сигарет онлайн бесплатно
20 сигарет
20 сигарет, десяток воспоминаний и одна история. Юность, велики, кофе, учеба, разговоры под звездами… и кое-что еще.
Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная русская литератураТом вскрывает пачку сигарет, выходя из подземки. Пальцы нащупали ярлычок от пленки еще в кармане – вот она, мышечная память. Триста лет не курил, а заглянул в киоск – и выпалил привычное заклинание раньше, чем успел подумать:
– «Мальборо лайтс» и зажигалку, пожалуйста.
…Даже зажигалки остались ровно такими же. У Яна была понтоватая стальная «Зиппо», а он так и перебивался копеечными «Крикетами», вечно их теряя.
«Зиппо», кстати, он Яну и подарил.
– Ян Вилкинс, – невысокий парень с умными глазами протянул ему руку.
Это было в первый учебный день. Университет, как новая одежда – красивый, вымечтанный, но еще как будто чужой – натирал и топорщился во всех местах. Когда рыжий сосед справа обернулся, комментируя фразу лектора, Том не мог избавиться от чувства, что его принимают за кого-то другого, но, конечно, ответил – и, видимо, в тему, раз беседа имела продолжение.
– Том. Томас Шеридан, – он улыбнулся, отвечая на рукопожатие, и непонятно почему ему вдруг стало легко. Может, потому что именно в этот момент удалось поймать внутри ускользающую уверенность, что он на своем месте, что эти стены еще станут ему домом.
Ян был светлой головой, полным стипендиатом, и Том поначалу тушевался рядом с ним, мучительно ощущая нехватку эрудиции – пока через пару недель не выяснилось, что ему на порядок лучше дается латынь. Языки и философия стали вотчиной Тома, за логику и римское право отвечал Ян, историю недолюбливали оба, а литература вызывала жаркие споры, не прекращавшиеся иногда ни за обедом, ни в пабе, ни во втором часу утра – даром, что каждого ждала еще груда несделанных работ.
Том откладывает ручку и тянется за сигаретами. Этот выпуск пойдет в эфир на следующей неделе, нужно только доделать пару подводок. Новый учебный год. Новое вино в старые мехи, новые юные заполонят те стены, что когда-то отражали и их голоса.
…Их мозги перегревались и вскипали, и тогда – а иногда и просто так, без видимых причин – они откидывались на спинки стульев, разминая затекшие плечи, выглядывали в окно, откликаясь на зов, затевали возню с перекидыванием мятых бумажек, шатались из паба в паб в самой разгульной компании, какую могли найти – или брали велики и уматывали на целый день куда-нибудь в парк или даже за город.
Том любил эти солнечные дни, ветер в лицо, когда разгонишься с длинного спуска, и хочется зажмуриться и орать во всю глотку какую-нибудь дурь, и запах лета, щекотавший нос, когда, вконец обессилев, они валились на траву в таком месте, где больше никому не пришло бы в голову расположиться, чтобы читать Оруэлла, или Кьеркегора, или историю философской мысли раннего Средневековья.
Просто им было тогда по восемнадцать лет.
Том накидывает куртку и спускается вниз покурить. Славные забытые ночные прогулки.
В небе над Лондоном даже в ясную ночь звезд почти не видно. Лондон дышит своей собственной жизнью, звезды ему ни к чему.
В Лидсе, где они учились, со звездами тоже было не особо. Зато какое небо было в Корнуолле – щедро, горстями рассыпанная по черному бархату серебряная крошка.
Летом после первого курса он гостил там у Яна. Дом был слишком велик; Том чувствовал себя там самозванцем. И еще эти обеды с родителями! Впрочем, они мало времени проводили в доме, пользуясь предоставленной им свободой на всю катушку. В то лето у обоих, наконец, завелись
У Тома, вообще-то, не особо складывалось с девушками. Но это лето, его первое лето у моря, разливало вокруг какую-то скользящую, ветреную летучесть, заряжавшую все, что он делал. Он сам удивлялся – тому, что Крис сразу выделила его, как и он ее, и своему куражу и тому, что его комплименты и ухаживания достигали цели; и тому, как легко все получилось, когда они в первый раз оказались одни в прохладном полумраке лодочного сарая.
По правде говоря, там и был его первый раз, и только Ян об этом знал. Том чувствовал иногда, как это знание натягивалось между ними тонкой нитью – когда поначалу Ян оглядывался на него вопросительно, как смотрят на кого-то дорогого, тревожась, понравится ли ему в новой компании, и позже, когда иной раз он спиной ощущал на себе Янов будто опекающий, подбадривающий взгляд, и это было и тепло, и невыносимо.
Том платил ему тем единственным платежным средством дружбы, которого у него было в достатке: тем, что тоже знал и хранил его секреты.
Он помнил один вечер из того лета. Ян где-то раздобыл косячок, и они валялись вдвоем на пустом берегу, негромко перекидываясь словами в том блаженном покое, что оставляла по себе неведомая сила, отступая в такт угасанию зеленоватой волны.
Тогда Ян рассказал ему кое-что о себе. В первый год они все рассказывали друг другу, будто каждый нашел в другом, наконец, того единственного благодарного слушателя, которому важно и не все равно. История Яна была про Шарлотту – его недостижимую звезду, по которой он отчаянно и безнадежно сох добрых пять лет, к чьим ногам складывал все достижения и победы, прочитанные книги и внезапные озарения.
Шарлотта была его старше, и старше непреодолимо. Все кончилось тем, что она поцеловала Яна в лоб, ласково бросила ему «Подрасти!» и выпроводила вон из своей жизни.
Том смотрел, как густой, даже в сумерках заметный румянец пятнами выступает на скулах его друга, слушал сбивчивое горькое признание в том, как жалко и мучительно долго Ян не мог ее отпустить, как и вправду надеялся дорасти до своей la belle dame, дотянуться до манящей и недоступной вершины.
Потом Ян умолк, и Том протянул руку и крепко сжал его плечо, и Ян в ответ потерся щекой о его пальцы, и ничего больше не нужно было говорить.
Там, над морем, были лучшие в мире звезды.
Ян перевелся на юридический на втором курсе (Том только усмехнулся про себя, вспомнив его семью), и тогда же у них появилась Лиз.
Том отлично помнил, как они встретились: это было на осенних студенческих дебатах. Ян и Том держались вполне достойно и лихо расправлялись с конкурентами, пока какая-то задиристая первокурсница в компании двух скучных ботаников не разнесла их в пух и прах. После Ян подошел к ней познакомиться. Том морщился про себя, глядя, как тот распускает свое павлинье обаяние – но, к его удивлению, все срослось очень просто и естественно. Над Яновыми авансами Лиз посмеялась, но пошла с ними выпить, а потом они ее проводили, а потом как-то легко и незаметно, к еще большему удивлению, Лиз стала их другом. Третьим мушкетером.
Это Лиз привела их в ту малюсенькую забегаловку, притулившуюся сбоку от помпезной лестницы в старом корпусе. Там варили лучший кофе в городе – двойной черный с лимоном и перцем, нигде больше он такого не встречал – и разрешали выносить крохотные чашки наружу. Сколько часов они втроем провели на широких мраморных перилах, разговаривая обо всем на свете. Они даже у себя в комнате завели турку и спиртовку, Ян называл это «кофе по-спартански». Том долго возил с собой эту нехитрую утварь в своих скитаниях по городам и весям. Да и теперь кофе им с Мэгги он всегда варил сам.
Когда Яну исполнился двадцать один, его родители расщедрились и подкинули ему денег на аренду собственной квартиры. Вернее даже, они сами ее и нашли – красивый кирпичный дом в приличном районе у самой реки, высокие потолки, темное дерево и гудящие трубы в ванной. Ян звал Тома поселиться вместе, хотя обоим было ясно, что его доходы вряд ли покроют хоть какую-то разумную долю от аренды, а жить за чужой счет он, конечно, не захотел. Никто был не виноват, жизнь брала свое, они взрослели и вылуплялись из кампусовского инкубатора, но что-то все-таки чуть-чуть саднило у Тома внутри, как будто их братство дало трещину раньше, чем он оказался к этому готов.
Впрочем, Том вскоре и сам подыскал себе небольшую мансарду, и несмотря на дурацкий район и крайне потрепанный вид, она ему нравилась, как может нравиться только первое собственное жилье, первое место на земле, которому он по праву мог называться хозяином.
Теперь они весьма регулярно тусовались друг у друга, и, как ни странно, именно Томова берлога все чаще становилась их штаб-квартирой. Наверное, было в ней какое-то уютное сходство с их прежним жильем, легче было почувствовать, что жизнь не изменилась и они тоже. У Яна там была своя кружка, свое место за столом на кухне и свой диван – на котором они тогда и валялись, ничего особо не делая. По телику шел уютный зомби-ужастик, и они запивали его даже не пивом, а отличным выдержанным вискарем, который Ян притащил незнамо откуда в прошлый раз.
Том не знал, что тогда произошло. Что стало спусковым крючком, невидимой точкой, в которой воздух оказался заряжен так, что ему перестало хватать дыхания, и Янов локоть, привычно упиравшийся ему в бок, он вдруг стал чувствовать так обжигающе остро.
Кто начал движение, самый первый его миллиметр, он тоже не знал, как ни силился после вспомнить. Он очнулся, вспышкой, когда губы Яна, бесконечно знакомый упрямый изгиб, прижимались к его губам – жадно, горячо, и пальцы столкнулись, сплелись, и он выпростал другую руку, ухватил Яна за плечо и притянул к себе – крепче, ближе, еще.
Это не было похоже… ни на что. Он не знал, что так бывает – что он сам бывает таким. Будто двадцать один год они жили навстречу друг другу, а встретившись, наконец, столкнулись, как магниты, соединились с такой силой, что он и помыслить себе не мог. Не осталось ничего между ними, ни расстояния, ни секрета, ни глотка воздуха, который не был бы общим, не приближал бы, хотя некуда было уже ближе, не сшивал бы их насквозь неровными строчками общего дыхания.
Он думал потом: не было, кажется, человека, которого я знал бы лучше, столько всего я знал о тебе – и столько всего не знал. И о себе. Твоими руками, твоими губами, всем тобой – я заново узнавал о себе. Ты рассказывал мне обо мне без единого слова. Кто я, какой я, что я делаю здесь.
Если бы можно было выбирать, где окажешься… потом. После всего. Если б можно было попросить – у Петра, этого вечного ключника, или кто там тебя встретит. Тому не нужны были бы никакие райские врата. Он все бы отдал – не за ночь даже – за эту предутреннюю минуту, где двое спят, обнявшись, и ничто, что будет потом, еще не заявило на них свои права.
В то утро Том просыпается один. Минуту ему хочется не открывать глаза.
Но ведь это трусость. Что бы там ни было – оно уже есть, и надо иметь мужество его встретить.
…На кухне Ян варит кофе. Том встает рядом, почти касаясь плечом, закидывает в тостер пару кусков хлеба. Смотрит на Янов профиль: помятую, красную со сна мочку уха и упрямую рыжую прядь, падающую на лоб.
– Ну? И что теперь?
Ян сглатывает, не отводя глаз от турки. Они оба терпеть не могут убежавший кофе. Помолчав, говорит – с той легкостью в тоне, от которой у Тома сводит зубы:
– Слушай, Шерри, ну мы же взрослые люди. Ну ты же все понимаешь…
Том кивает ему в спину и отходит к окну. Его до глаз заливает чистейшая белая ярость, и сил едва хватает, чтобы не дать ей хода. И еще внутри ворочается огромное скользкое нечто, чему он не знает названия.
На подоконнике обнаруживается пачка, в ней – последняя сигарета. Губы предательски не слушаются, и колесико зажигалки раз за разом прокручивается вхолостую, царапая пальцы. Нет, вот
Том делает затяжку и медленно-медленно выдыхает. Потом еще одну, и еще. Старое, истертое дерево оконных рам все в царапинах, краска кое-где облезла, а в одном месте торчит нахальная свежая заноза. Этот дом повидал немало.
Пальцы еще дрожат, но это можно списать на похмелье.
– Сахар не клал, – Ян протягивает ему кружку и машинально двигает сахарницу поближе, – Послушай. Давай все оставим как было. Мне было бы жалко… это все потерять.
Ян смотрит исподлобья, как будто все еще пытаясь накинуть поверх разговора тонкую ткань несерьезности, наполовину шутки, и что-то такое стоит в его глазах, позади уверенности и напускного лукавства – какая-то такая щенячья тоска, что вся Томова злость растворяется без следа.
– Конечно, – кивает он в тон, легко и мягко, – мне тоже. Конечно.
И, в общем-то, да, у них получилось. Не в ту же секунду – сразу Том спасовал, опасался не удержать нужного тона. Малодушно «проболел» пару дней: надрался в хлам, как в бреду бесцельно шатался по городу, что было потом – помнил плохо. Очнулся на чьем-то диване в незнакомой квартире, без денег и с пустой головой, и два часа шел домой пешком, подставлял лицо ветру, надеясь выветрить муторный стыд вместе с похмельем. А наутро выкрутил душ почти до кипятка, накинулся на еду и кофе, как будто голодал неделю, надел свежую рубашку и поехал в университет, как ни в чем не бывало.
…Он только первое время старался не оставаться с Яном один. Подгадывал, чтобы Лиз всегда была третьей – так было как-то проще, что ли. Берег себя, как хрустальную вазу, будто носил внутри незажившую рану, о которой знал только он сам.
