Читаем Новые страдания юного В. онлайн бесплатно
Новые страдания юного В.
Классический сюжет Гёте перенесён в современные Пленцдорфу условия ГДР. «Новые страдания» написаны в монтажной композиции с использованием жаргона молодёжи 70-х годов ХХ века. Премьера пьесы состоялась в 1972 году в Галле.
Серия: Иностранная литература 1973
Проза / Роман, повестьповесть
Перевод с немецкого А. КАРЕЛЬСКОГО
Сообщение в «Берлинер цайтунг» от 26 декабря:
Извещение в «Берлинер цайтунг» от 30 декабря:
Дирекция народного предприятия РСУ, Берлин.
Цеховой комитет профсоюза.
Комитет ССНМ.
Извещения в «Фольксвахт» (Франкфурт-на-Одере) от 31 декабря:
Дирекция коммунального народного предприятия «Гидравлика»,
Миттенберг.
Профучилище.
Комитет ССНМ.
Эльза Вибо.
— Когда ты в последний раз видела его?
— В конце сентября. Вечером — перед тем как он… ушел.
— И с тех пор ты даже не подумала объявить розыск?!
— Ну знаешь, не тебе упрекать меня! Не тебе! Человек, который все эти годы проявлял заботу о сыне только через почту…
— Извини, пожалуйста, но, по-моему, ты сама так захотела! Куда уж мне было, при моем образе жизни!
— Все иронизируешь!.. Может быть, то, что я не сообщила в полицию, было единственным правильным моим поступком. Правда, в конечном счете и это оказалось неправильным… Но тогда у меня просто руки опустились — такой удар! Он поставил меня в ужасное положение — ив училище, и на заводе. Сын заведующей, лучший ученик — у него средняя оценка была четыре и девять десятых — вдруг оказался хулиганом! Бросает учебу! Бежит из дому! Сам понимаешь… А потом — довольно скоро и регулярно — стали приходить известия от него. Не мне. Где уж. Его дружку Вилли. Магнитофонные пленки. Текст странный. Декламация какая-то. Потом этот Вилли все-таки дал мне их прослушать — ему в конце концов тоже стало не по себе. О том, что Эдгар скрывается в Берлине, он сначала не хотел мне говорить. А из пленок ничего нельзя было понять. Правда, ясно было, что Эдгар здоров, даже работает — все-таки не лодырничал! Позже речь пошла о какой-то девчонке, но тут скоро все расстроилось. Замуж вышла! Пока он был здесь при мне, он и знать не знал ни о каких девчонках… Но это же еще не повод, чтобы поднимать на ноги полицию!
Стоп, стоп! Это все, конечно, буза. Я очень даже знал о девчонках — еще как! С четырнадцати лет. Теперь-то можно сказать. Бывало, все треплются, треплются, а тебе ничего не понятно. Ну, я и решил все сам разузнать. Я такой вот. Ее звали Сильвия. Года на три старше меня. Я ее за час обломал. По-моему, темп неплохой для моего возраста. Если вдобавок учесть, что мой шарм тогда еще не отшлифовался — волевой подбородок и все такое. Я это говорю не для того, чтобы пофорсить, а чтобы вы знали все как есть, ясно? Через год старушка взялась меня просвещать. Ох, с каким скрипом все шло. А я, идиот, прямо за живот готов был хвататься, но, как всегда, лапки кверху. Свинство, конечно.
— Что значит — оказался хулиганом?!
— Он сломал своему мастеру-воспитателю палец на ноге.
— Палец на ноге?
— Швырнул ему под ноги болванку. Тяжелую такую железную болванку. Меня просто как по голове ударили. Сам понимаешь…
— Просто так вот и швырнул?
— Меня при этом не было, но Флемминг — наш мастер-воспитатель, человек пожилой, опытный, всеми уважаемый, — мастер Флемминг рассказал, что дело было так: приходит он утром в мастерскую, раздает им задание — вот как раз эти болванки, для опиловки. Ребята все опиливают, но при проверке он видит, что сосед Эдгара, Вилли, не сам опилил свою болванку, а подсунул готовую, с автомата. На производстве эти болванки, конечно, автоматически опиливаются. Мальчишка раздобыл себе готовую и показывает мастеру. Работа, разумеется, идеальная, до сотой доли миллиметра. Мастер говорит: «Эта болванка с автомата». А Вилли ему: «С какого автомата?» Флемминг говорит: «С автомата во втором цехе». А Вилли на это: «Ах, там есть автомат?! Но откуда же мне знать, мастер Флемминг? Во втором цехе мы были в последний раз, когда только начинали ученье, и подумали тогда, что там у вас инкубатор». Это и был для Эдгара сигнал — ясно, они обо всем уже заранее сговорились. «Положим, — говорит, — там есть автомат. Допустим. Но тогда чего же мы, спрашивается, эти болванки напильником драим? На третьем-то году!»
Ну и сказал. Верно. Только сразу, из черепка. Ни о чем мы не сговаривались. О том, что Вилли с ребятами задумали, я знал, но ввязываться не хотел — как всегда.
— Флемминг спрашивает: «Что я вам сказал, когда вы только пришли ко мне? Я сказал: вот вам кусок железа. Когда сделаете из него часы — значит, баста, выучились. Не раньше и не позже». Это у него присказка такая.
А Эдгар ему: «Но часовщиками мы уже тогда не собирались становиться».
Это я уже давно собирался Флеммингу сказать. Ладно бы его идиотская присказка, но он и во всем такой был. Прямо как из средневековья — мануфактурный период! Я еще долго держался.
— И после этого Эдгар грохнул болванку ему на ноги, да с такой силой, что перебил палец. Для меня это было как гром среди ясного неба. Я просто поверить не могла.
Все верно. Кроме двух пустячков. Во-первых, болванку я не грохал. Ни к чему было. Эти болванки одним своим весом не то что дохлый палец, слону хребет перешибут. Просто выронишь — и готово. Что я и сделал. А во-вторых, я выронил ее не после этого; сначала Флемминг еще одну фразочку сказал — выдал мне, значит: «От тебя я этого меньше всего ожидал, Вибау!»
Это уж был финиш. Тут я и выронил болванку. Вы только послушайте, как это звучит: Эдгар Вибау! Так нет же: Эдгар Вибо! Ни одна собака ведь не говорит «Ренау» вместо «Рено»! По-моему, каждый человек имеет право требовать, чтобы его имя не корежили. Если кому на это чихать — пожалуйста, его дело. А мне вот не чихать! Это уж не первый год так было. Мать-то привыкла, что ее все время называли Вибау. Она, видите ли, полагала, что это больше на немецкий лад, что ее от этого не убудет и вообще всех своих успехов в жизни и на производстве она добилась под именем Вибау. Ну, а отростку уж и подавно сам бог велел зваться Вибау! А чем плохо Вибо? Ведь не Гитлер же, не Гиммлер! Вот это уж был бы финиш! А Вибо? Старая гугенотская фамилия, ну и что? Конечно, все это еще не повод, чтобы грохать старому крабу железяку на клешню. Это было свинство, что и говорить. И мне сразу стало ясно, что теперь уж никто и не заикнется насчет обучения и всего такого, теперь только и будут долбить про железяку и клешню. А со мной вот иногда бывает такое — вдруг прямо в жар тебя бросит, в глазах темно, — и тут обязательно что-нибудь выкинешь, а потом сам не помнишь, что на тебя нашло. Это все, наверно, моя гугенотская кровь. А может, у меня давление высокое. Гугенотская кровь напирает.
— Ты считаешь, что Эдгар просто испугался последствий и потому сбежал?
— Конечно. А что же еще?
Я вот что скажу. Дожидаться развязки этой истории я, конечно, не жаждал. «А что скажет сам Эдгар Вибау (!) перед лицом товарищей о своем поведении по отношению к мастеру Флеммингу?» Финиш, братцы! Да я бы скорее сам себе клешню откусил, только бы не канючить: «Я осознал… Я обещаю… Больше не повторится…» и все такое! Вот не лежит у меня душа к самокритике — я имею в виду: к публичной. Унизительно это как-то. Не знаю, понятно ли я говорю. По-моему, надо уважать гордость в человеке. Вот и с примерами этими. То и дело пристают к тебе, с кого бы ты хотел брать пример, в неделю по три сочинения об этом пишешь. Допустим, у меня есть такой пример, но не обязательно же мне об этом на весь свет трубить. Один раз я написал: «Высший пример для меня — Эдгар Вибо. Я хотел бы стать таким, каким когда-нибудь станет он. Не больше». То есть я хотел так написать. А потом, парни, передумал. Хотя в худшем случае мое сочинение оставили бы без отметки. Ни один ведь учитель не решался поставить мне плохую отметку.
— И больше ничего не было?
— Ты, конечно, имеешь в виду какую-нибудь ссору? Но мы с ним никогда не ссорились. Хотя нет — однажды он со злости так рванулся вниз по лестнице, что чуть не загремел по ступенькам. Куда-то я не хотела его брать с собой. Эта ссора произошла, когда ему было пять лет — если ты это имеешь в виду. Впрочем, наверно, все-таки я во всем виновата!
Вот уж мура так мура! Тут никто не виноват — один я. И точка, ясно? Эдгар Вибо бросил учебу и удрал из дому, пот ом у что он уже давно так решил. Он подрабатывал в Берлине маляром, жил как хотел, нашел себе Шарлотту и чуть не совершил гениального открытия, потому что он так хотел!
А что я при этом гробанулся — вот это, конечно, жаль. Не повезло. Но чтобы вас утешить, скажу: не много чего я и почувствовал. 380 вольт — это вам не шутка, братцы. Раз — и конец. А вообще тут у нас не заведено, чтобы жалеть. Мы все здесь знаем, что нам светит. Что мы перестанем быть, когда вы перестанете думать о нас. Мои-то шансы тут, видать, на нуле. Молод больно был.
— Здравствуй. Моя фамилия Вибо.
— Очень приятно. Линднер, Вилли.
Вилли, салют! При жизни ты был моим лучшим приятелем, так окажи мне последнюю услугу, не начинай хоть ты раздирать себе грудь или что там еще, скулить про вину и все такое. Держись, Вилли.
— Я слышал, что есть пленки от Эдгара, которые он наговорил? Они сохранились? Я хочу сказать: можно мне их прослушать?
— Да. Можно.
Магнитофонные пленки: [1]
— Вы что-нибудь понимаете?
— Нет. Ничего…
Еще бы. Такое вряд ли кто поймет. Я это все по той допотопной книжонке шпарил. Карманного издания. Далее заголовка не знаю. Обложка приказала долго жить — в сортире за Биллиной берлогой. Вся штуковина в таком стиле — загнуться можно.
— Я думал, может, это код какой-нибудь.
— Вряд ли, слишком умно для кода. И чтобы выдумано было, не похоже.
— Эд — он всегда был такой. Он еще и не то выдумывал. Целые шлягеры. И слова и музыку! Не было такого инструмента, чтобы он через два дня не научился на нем играть. Ну или через неделю. Он делал счетные машины из картона — они и сейчас функционируют. Но чаще всего мы вместе рисовали.
— Эдгар рисовал?.. Что же это были за картины?
— Мы рисовали всегда на листах двадцать второго формата.
— Я хочу сказать: на какие сюжеты? И можно ли посмотреть эти картины?
