Читаем История жизни бедного человека из Токкенбурга онлайн бесплатно

Издание подготовил

Р. Ю. ДАНИЛЕВСКИЙ

Ульрих Брекер. С портрета Иозефа Рейнхарда, 1793 г.

С тех пор как Николай Карамзин в своем «Московском журнале» (1791, апрель) словами рецензии из «Всеобщей немецкой библиотеки» настоятельно порекомендовал читателям обратить внимание на вышедшую недавно в Цюрихе анонимную книгу «Жизнь и похождения бедного человека из Токкенбурга», прошло более чем два столетия. Но книга так и оставалась непереведенной на русский язык. Слишком просто и безыскусно писал этот неученый «бедный человек», не новыми после Жан-Жака Руссо были его мысли о нравственном достоинстве швейцарских пастухов и «поселян», его христианское морализирование также не отличалось оригинальностью. А для того нового, что было в его автобиографической книге, — попыток говорить о жизни и о человеческой личности проникновенно и реалистически (хотя автору было неведомо это слово), не обличая и не идеализируя, время тогда еще, как видно, не пришло. Впоследствии автор книги Ульрих Брекер был надолго забыт даже у себя на родине. Между тем У. Брекер, делавший записи как будто лишь только для себя, для своих родных и друзей, на самом деле перешагнул границы «областнической» литературы и находился если и не в самом первом ряду, то во всяком случае в авангарде швейцарского Просвещения. Многие его мысли и суждения приближаются к взглядам молодого Иоганна Вольфганга Гете. Некоторые страницы его жизнеописания не уступают по эмоциональной выразительности «Страданиям молодого Вертера». Оба — Брекер и Гете — поклоняются гению Шекспира. Пора уже, таким образом, последовать рекомендации рецензента из журнала берлинского просветителя Фридриха Николаи и совету нашего Карамзина.

Составитель и переводчик издания, предлагаемого ныне читателю, поделился этими соображениями со своими швейцарскими коллегами во время научной командировки в Цюрих в сентябре 1989 г. Идея была встречена с сочувствием и даже с энтузиазмом. Пригласивший его в Швейцарию проф. Петер Бранг, выдающийся немецко-швейцарский славист, тогда руководитель Славянского семинара при Цюрихском университете, и историк-славист Карстен Гёрке организовали для него поездку в Тоггенбургскую долину (кантон Санкт-Галлен) и Ваттвиль, родной город Брекера. Знаток местной истории и творчества писателя педагог д-р Вилли Штаммгерр показал ему брекеровские места и даже познакомил с хозяином хутора Дрейшлатта, где прошла юность Брекера. Этот немногословный пожилой крестьянин был, может быть, чем-то похож на сурового отца писателя, и этому человеку, в доме которого хранится «История жизни» Брекера, также был обещан ее русский перевод. Швейцарские друзья снабдили гостя целой библиотекой «брекерианы», и лишь субъективные и объективные обстоятельства, множество дел и событий, превращение Советского Союза в новую демократическую, свободную Россию помешали на время осуществлению этих планов, но в конце концов, возможно, также и благоприятствовали появлению «русского» Брекера. Невозможно не выразить здесь самой сердечной признательности всем швейцарским друзьям в Берне, Цюрихе и Ваттвиле за понимание и помощь. Кроме названных выше ученых, это проф. д-р Макс Верли (известный филолог, связанный происхождением с родом Зульцеров), д-р Хелена Каньяр-Беккер, д-р Роман Бюлер, д-р Карл Песталоцци, д-р Светлана Левейе-Геллерман, г-жа Бранг, г-жа Гёрке, г-жа Штаммгерр. Без их дружеского содействия едва ли появилась бы эта книга.

Тексты произведений У. Брекера публикуются в переводе не полностью. В каждом случае это оговаривается или пропуск обозначается многоточием в угловых скобках.

В одном из самых отдаленных углов столь мало известного, а у некоторых даже пользующегося дурной славой Тоггенбурга[1] обитает добрый сын природы, который, будучи лишен всяких средств к просвещению, тем не менее единственно благодаря самому себе достиг существенных его степеней.

День свой он проводит в занятиях ремеслом. Часть же ночи, и нередко до середины, он занят чтением, прочитывая все то, что доставляет ему случай или кто-либо из друзей, или собственный его выбор, — либо же он записывает собственные замечания, касающиеся его самого или других людей, безыскусным языком души своей. Образчик их — ныне перед Вами.

Если Вы сочтете, что эти записи удовлетворяют вкусам Ваших читателей, то можете располагать ими по своему усмотрению. Не всем нравится одно и то же блюдо, и все-таки я полагаю, что изображение судьбы и домашней жизни совсем простого, но притом добропорядочного человека могло бы, несмотря на все слабости его писательства, доставить удовольствие, а то и принести пользу тому или иному из читателей Вашего «Музеума»,[2] не меньше, чем жизнеописание какого-нибудь государственного или ученого мужа, составленное опытной рукою.

В моем распоряжении имеется еще некоторое количество более мелких произведений того же пера, в которых светится нередко своеобразный юмор, истинная веселость — и всегда ясный ум и открытое, доброе сердце, полное любви к Богу и людям. Будут ли эти сочинения напечатаны,[3] зависит от того, как встретит читающая публика этот биографический отрывок.

А ты, дорогой мой! которого я люблю сердечно как своего духовного сына, ценю как друга, общение с которым так часто бывает для души моей сладчайшим отдыхом от трудов, не гневайся, когда совершенно для себя неожиданно увидишь здесь напечатанной повесть о твоей судьбе и изображение твоего сердца, доверенное бумаге, правда, лишь для твоего собственного и твоих детей поучения. Читая повесть эту, я испытал такое удовольствие, что не смог противиться соблазну, сделать и других людей соучастниками его. Милый мой! Живи же и далее в счастливом своем уединении.

Источник счастья — в твоем собственном сердце, и кто сим источником обладает, тому не надобно хлопотать о разных иных на белом свете.

А вы, листки, приговоренные было к пребыванию во мраке неизвестности, летите же в широкий мир! И если вы послужите подкреплением той истины, что подлинную добродетель и мудрость, не принадлежащую ни стране, ни сословию людскому, часто найти можно даже и в одинокой хижине поселянина, то цель напечатания вашего будет полностью достигнута.

Ваттвиль, 6-го декабря 1787 г.

Мартин Имхоф, пастор[4]

Хоть и не люблю я всякие предисловия, надобно мне сказать пару слов наперед, пока еще не начал я марать эти листки Бог знает какими глупостями. Что меня на это подвигло? Тщеславие? — Пожалуй! — А вот уже и страсть к писательству тут как тут. Захотелось мне сделать выписку из своих бумаг, на многие из которых гляжу с досадой. Хочется вновь пробежать дни моей жизни и самое примечательное сберечь в этом повествовании. Что это — гордыня, себялюбие? Пожалуй! И все-таки плохо я знал бы себя, если бы не был уверен, что есть и другие причины. Во-первых, это — потребность воздать хвалу Господу, моему любвеобильному Создателю, моему всевышнему Отцу, чьим сыном и творением я являюсь, точно так же, как Соломон и Александр.[5] Во-вторых, делаю это ради моих детей.

Нередко хочется мне отдать все что угодно, только бы иметь подобную историю моего покойного батюшки, повесть его сердца и его жизни. Вот и дети мои, может статься, будут думать то же самое, и тогда эта книжица принесет им ровно столько же пользы, сколько я мог бы им принести, проведи я то же недолгое время за своей обычной работой. Но если даже это не так, все же, однако, я испытываю невинную радость и ни с чем не сравнимое удовольствие, оттого что могу еще хоть разок пройтись по жизни своей. Не то чтобы я возомнил, будто в моей судьбе есть нечто редкостное и для других удивительное или будто я какой-то особенный любимчик небес. А если бы даже я верил в это, — в чем тут грех? И опять думаю — ни в чем! Правду сказать, моя история немало удивляет и меня самого; и я чрезвычайно доволен тем, что вечно мудрое Провидение благоволило руководить мною до сего часа. С каким блаженством возвращаюсь я в особенности ко дням моей юности и слежу за каждым шагом, сделанным мною и тогда, и позднее. Случалось, правда, я и оступался — во многочисленных своих заблуждениях — о, тут меня дрожь пробирает и я, может быть, слишком уж поспешаю мимо. Право же, кому это надо, чтобы я стал перебирать все мои долги, — надеюсь на то, что мой милосердный батюшка и Господь мой Спаситель, зная всю глубину моего раскаяния, все их мне списали.

О, сердце мое заранее наполняется горячей молитвою, стоит мне припомнить те мгновения, когда не замечал я помощи свыше и только потом уже ясно понял и ощутил руку Божию. Ну что ж, дети мои! Друзья мои дорогие! Проверьте все это и буде найдете что доброе — сохраните.

О них я знаю так мало, как редко кто. Одно достоверно — что были у меня отец с матерью. Моего покойного батюшку знал я многие годы, а матушка еще жива.[6] Что и у них имелись родители — можно догадаться. Но мне они неизвестны, и ничего я о них не слыхал, кроме того, что моего деда звали М. Б. из Кебисбодена, а бабка моя (чье имя и откуда она родом не ведаю) умерла при рождении моего отца; поэтому его забрал к себе вместо сына бездетный родственник И. В., живший в Небисе, в общине Ваттвейль;[7] его-то и его жену я и считал поэтому своими дедом и бабушкой и любил их, а они, со своей стороны, относились ко мне как к внуку. Деда же и бабку со стороны матери знал я хорошо: это были У. Ц. и Э. В., и жили они около Лаада.[8]

Мой отец всю свою жизнь был бедным человеком; да и среди моих приятелей богача не найти. Наша семья входит в общество, составившее капитал для стипендий.[9] Если бы я или мои наследники захотели послать кого-нибудь из наших парней учиться, то он имел бы право на 600 гульденов. Всего год назад мой двоюродный брат Э.Б. из Капеля был ответственным за стипендии. Однако не слыхивал я, чтобы хоть кто-нибудь из нас, Б., пошел учиться. Отец мой многие годы получал «оброчные деньги», потом, однако, при очередном пересмотре выплат, его вычеркнули из списка вместе с другими семьями, которые не смогли предъявить удовлетворительных письменных свидетельств.[10] Что касается нашего участия в капитале для стипендий, то тут все законно, хотя мне толком неизвестно, как его составили, кто из моих предков в этом участвовал и т. п.

Как видите, дети мои, гордиться происхождением нет у нас причин. Все друзья наши и родные — люди необеспеченные, и о предках наших также не слыхал я ничего другого. Почти никто из них не занимал и мало-мальской должности. Брат моего деда состоял церковным служкой в Капеле, а сын его был ответственным за стипендии. Вот и все, что можно сказать о службе нашей большой родни. Так что не грозит нам, я думаю, гордыня, которая часто донимает неразумных бедолаг, имеющих богатых и влиятельных родичей, хотя им от них не перепадает ни гроша. Нет уж! Из нас, Б., этот недуг, слава Богу, насколько я знаю, не мучает никого; и вы видите, дети мои, что и я от него свободен, — иначе я по крайней мере прилежнее занимался бы нашим родословным древом.

Мне известно, что мой дед, как и его родитель, были людьми бедными и лишь кое-как добывали себе пропитание; что отец мой не получил в наследство ни пфеннига;[11] что всю жизнь его давила нужда, и он часто вздыхал, сокрушаясь о невеликих своих долгах. Но от этого я нисколько не стыжусь своих родителей и прародителей. Наоборот, я, скорее, даже немного горжусь ими. Ибо, несмотря на бедность, не приходилось мне слышать, чтобы среди них затесался бы какой-нибудь воришка или вообще преступник, которого наказал бы закон, какой-нибудь мошенник, кутила, сквернослов, клеветник и т.п.; не слыхал ни о ком, кого не считали бы добропорядочным человеком; кто не добывал бы хлеб свой добросовестно и честно; кто клянчил бы милостыню.

Напротив, знал я многих действительно славных, благочестивых людей с чуткой совестью. Вот единственное, чем я горжусь и желал бы, чтобы и вы, дети мои, продолжали бы этим гордиться и чтобы мы не посрамили этой славы, но продолжили бы ее в потомстве. Именно об этом хотелось бы мне почаще напоминать вам на страницах моего жизнеописания.

Для меня — день очень важный. В этом мире я появился, как мне рассказывали, немного раньше, чем положено. Должно быть, виной тому мои родители. Думаю, что еще в материнском чреве сильно захотелось мне повидать свет Божий, — и то, что я всегда тянусь к свету, сделалось моим привычным чувством на все мои дни! Кроме того, я был у моего батюшки первенцем — и за то ему моя благодарность, да будет земля ему пухом!

Он был человек горячий, кровь в нем кипела. О, я тысячу раз думал уже об этом и, случалось, желал бы себе другого родителя, когда начинали бушевать в моей душе пламенные страсти, и мне приходилось вступать в тяжелейшую борьбу с ними. Но стоило только миновать грозе и непогоде, я был ему снова благодарен за унаследованный от него пылкий нрав, который помогал мне гораздо живее, чем многие люди, наслаждаться множеством невинных радостей мира.