Читаем Наглядные пособия онлайн бесплатно

Красавица Эвридика, лесная нимфа, была женой Орфея, прославленного песнопевца, чей голос звучал так сладостно, что дикие звери ложились на землю и внимали его песням, а цветы и деревья колыхались в лад его мелодиям. Жили супруги во Фракии, на склоне горы Олимп. Однажды Эвридика купалась в реке со своими подругами, речными нимфами; ее ужалила гадюка, и она умерла. Орфей горевал о ней до тех пор, пока поток слез не принес его в подземный мир, где, заиграв на волшебной лире, он умолил темных владык позволить Эвридике возвратиться вместе с ним к дневному свету. Темные согласились исполнить его просьбу, но с одним условием: выводя жену из царства теней, он не должен оборачиваться и глядеть на нее до тех пор, пока они не переступят порога мира живых. Сопровождать Эвридику приставили крылатого Гермеса, вестника богов. Обратный путь оказался долог; охваченный неодолимой страстью, Орфей обернулся посмотреть, Эвридику настигла вторая смерть, и Гермес отвел ее обратно вниз.

Понесший двойную утрату Орфей искал забвения в вине и песнях. Говорят, будто с тех пор он чурался женщин и окружил себя пригожими юношами. Они встречались по ночам в накрепко запертом доме и постигали священные мистерии, знание о которых поэт принес из подземного мира. Фракийские женщины, в ярости оттого, что им закрыт доступ в дом, к мистериям, музыке и поэзии, напали на Орфея из засады и расчленили его. А куски побросали в ту самую реку, в которой погибла Эвридика. Его отрубленную голову подхватило течением; она плыла к морю — и пела…

В отеле «Акасака Перл» все говорят по-английски. Никаких проблем. Сию минуту. Я бегу по плавным извивам коридоров. Да где ж у них этот гребаный льдогенератор? Горничные уступают мне дорогу: ныряют за тележки и кланяются. С губ их срывается ликующее «охайо» [1]— или что-то в этом роде. «Охайо!» — откликаюсь я, чувствуя себя на подсобной роли в мюзикле Роджерса-Хаммерстайна [2]. Похоже, для таких, как я, на каждом этаже отведено особое пространство — слева от лифтов. Нет, не обязательно для приезжих с Запада; для тех, кто одевается на западный лад. Насколько я могу судить, в «Акасака Перл» из «западников» — только я, причем все упорно стараются этого не замечать. Что ж, плачу любезностью за любезность. Однако льда все-таки хотелось бы. Я знаю, что сейчас семь утра, да только не по моим часам, черт подери. Мне бы здоровенное пластиковое ведерко со льдом для бутылки коньяка, добытой в дьюти-фри.

Предпочитаю коньяк охлажденным.

Бронзовые двери лифта расходятся. Мне навстречу, поправляя плоскую шляпку, выходит посыльный. «Лед, — кричу я ему. — Лед!» Он улыбается, кланяется, удаляется по коридору. Я семеню за ним по пятам: наверняка льдогенератор где-то здесь, в каких-нибудь нескольких ярдах! Дойдя до середины коридора, посыльный стучится в дверь. Лед… Дверь распахивается. Тип в сине-белом халате протягивает пару черных мужских туфель. Дверь захлопывается, посыльный кланяется темному дереву, оборачивается и обнаруживает меня: я вопросительно гляжу на него сверху вниз. «Лед», — заверяет он меня. И, низко поклонившись, улепетывает прочь.

Возвращаюсь к себе, звоню в «обслуживание номеров».

—  Охайо, — отвечает женский голос.

—  Охайо. Вы говорите по-английски?

— Миньютечку.

Трубку не вешаю. Синтезатор наяривает «Дом на просторе» [3].

— Чем могу служить? — На сей раз мужчина: да мы явно прогрессируем!

Излагаю свою нехитрую потребность.

— Только лед?

— Только лед.

— А. — Со странным всхлипом втягивает в себя воздух. — Будьте любезны, подождите.

— «Дом, дом на просторе…»

— Чем могу служить? — На сей раз голос другой. Во всяком случае, мне так кажется. А может, все это — часть замысловатой игры, в которую принято играть с иностранцами.

— Будьте добры, мне бы немного льда.

— И что еще?

— Ничего. Просто большое ведерко со льдом. У вас ведь есть лед, я надеюсь?

— Сию минуту пришлю.

— Спасибо вам огромное.

Изучаю тоненькую зеленую брошюрку на туалетном столике. «Ваши действия в случае стихийного бедствия». Инструкции касательно землетрясений. Совсем из головы вон, что они тут бывают. Вот, значит, зачем тяжелый хромированный электрический фонарь в ящике столика. А также, возможно, и два одинаковых тома в переплете, на одном — название по-английски: «Учение Будды».

В дверь стучат. Тот же самый коридорный. Наверное. Тащит серебряный поднос, на нем — чаша для омовения пальцев, доверху наполненная кубиками льда, и две бутылки содовой.

Торжественное вручение счета.

Не веря глазам своим, я пялюсь на четыре цифры перед значком иен. Прикидываю в уме, что за две бутылки газировки и жалкую горсточку льда с меня дерут двадцать четыре доллара.

— Содовую никто не заказывал.

Коридорный придвигается ближе, по-прежнему отгораживаясь от меня подносом.

— Лед, — улыбается он.

Тыкаю пальцем в каждую из запотевших бутылок по очереди и яростно мотаю головой.

— Содовая — нет.

— Надо.

Рассветное солнце играет на серебристых пробках.

— Надо?

— Чтобы лед, — тонкий указательный палец указывает на чашу, — надо напиток.

— А. — Беру предложенную ручку, внизу счета небрежно вывожу свои каракули.

Коридорный ставит поднос на туалетный столик и направляется к двери.

— Минуточку. — Вкладываю в его ладонь монету в пятьсот иен.

Он внимательно изучает раскрытую ладонь — и возвращает монету.

— Чаевые нельзя.

Сажусь на постель, на подносе передо мной искрятся прохладные бутылки. Открываю одну, залпом выпиваю. До чего ж приятно! Наконец-то — не дома!

Тип за длинным столом зеленого стекла в бюро по трудоустройству «Мияко» пытается сосредоточиться на лежащей перед ним анкете, но внимание его то и дело отвлекает странной формы пресс-папье рядом с корзиной для входящих бумаг. Приглядываюсь повнимательнее. Для пресс-папье эта штуковина кажется слишком уж легкой. Металл, пластмасса, камень — шут его знает. Темно-серая и мерцает вроде как опал.

Он замечает мой взгляд.

— Курите?

Надо думать, вопрос из анкеты.

— Изредка, — отвечаю я, сверкнув зубами и деснами в похабной улыбочке: даю понять, что за ситуация имеется в виду.

До собеседника не доходит. Или, может, так только кажется. И мистер Окуда, выпрямившийся за столом, и тот, второй, что рябит кверху ногами в зеленом стекле поверхности стола, абсолютно непроницаемы. Хороший английский, только пойди его разбери.

Берет пресс-папье в руки. Оно открывается, как устрица.

— Сигарету?

Смеюсь громче, чем следовало бы.

— А мне подумалось, это пресс-папье.

Собеседник улыбается. Зубы мелкие, расстояние между ними почти незаметно. Интересно, что там застревает.

— Красивая вещица.

Не успеваю выбрать сигарету, как он захлопывает портсигар и перебрасывает его мне через стол.

Портсигар ложится в мою ладонь точно гладкое прохладное яйцо. Все равно не могу понять, из чего он сделан. Возвращаю законную собственность владельцу.

— Мне в жизни ничего подобного не встречалось.

— Подарок от жены. У нее отменный вкус. — Да уж, оно и видно.

И тут происходит нечто странное. Минуту-две мы просто сидим и пристально смотрим на портсигар; никто не говорит ни слова.

Но вот чары развеиваются, он открывает портсигар, я беру сигарету, он — тоже. В его руке появляется блестящий бледно-золотой шар. Он протягивает зажигалку через стол, дает мне прикурить.

— В наши дни в Японию приезжает все больше американцев.

— Я из Канады.

— А, Канада! — Оказалось, «Канада» — волшебное слово. Он разводит руками: — Канада такая огромная, — затем сводит их вместе, точно аплодировать собрался, вот только ладони самую малость не соприкасаются, — а Япония совсем махонькая.

Я одобрительно смеюсь. Так ли нам нужно говорить о Канаде? «Hoy-доз» [4], как назло, остались в другом бумажнике.

— А из какой части?

— Э?

— Из какой части Канады?

— Альберта.

Если бы он не сидел за столом, так небось затанцевал бы по комнате.

— Канадские Скалистые — ух, до чего высокие!

Высокие, это точно. Даже из Летбриджа видно. Собственно, ничего другого из Летбриджа и не видно, а он мне про «махонькую» Японию втолковывает!

— Вы бывали в Скалистых горах?

— Мы там медовый месяц провели. Пять… нет, шесть лет назад. Банф, Лейк-Луиз, Джаспер. Природа какая! Повезло вам там родиться.

И кто же устоит перед такой природой?

— В Скалистых горах театров маловато.

Он возвращается к позабытой анкете. Влажно втягивает воздух сквозь крохотные пробелы между зубами, глубоко вздыхает.

— Вы хотели бы обосноваться в Токио?

— Токио очень мил. Но боюсь, большие города меня не слишком прельщают.

— Никакой природы, — хмыкает он.

— Вот Киото звучит заманчиво.

— Киото! — И снова — волшебное слово. — Я сам из Киото.

Я кланяюсь, радостно отдавая должное этому факту.

— А знаете, что говорят про жителей Киото? Ну же, выкладывай.

— Люди в Токио суховатые, работают день-деньской, шевелись-шевелись-шевелись, быстро-быстро-быстро. А в Киото люди «с перчиком», как и еда. Никуда не спешат.

— Похоже, местечко как раз для меня.

На краткое мгновение он встречается со мной взглядом.

— Но театр, с английским языком… трудновато будет.

— Не обязательно театр; просто это моя квалификация.

Он сверяется с анкетой. — Труппа «Воображаемый театр»? Ни до кого не доходит. Вот уж правда удачное название.

Выхожу из бюро по трудоустройству «Мияко» — и попадаю точнехонько в рот. Стена передо мною сверху донизу заклеена огромными объявлениями. На каждом — черно-белые улыбающиеся рты. Под каждым из ртов — незатейливая черная буква вроде квадратика. А под ним — слово «ОРО». Чего рекламируют — зубную пасту или печенье?

Миссис Накамура, миссис Анака, миссис Минато и миссис Флиман заваривают чай. Вон сколько их на это дело требуется. Вообще-то заваривает чай только миссис Накамура: легкими круговыми движениями водит помазком по внутренней поверхности небольшой серой чаши. А миссис Анака, миссис Минато и миссис Флиман наблюдают, открыв рот, и дивятся ее сноровке. Большим и указательным пальцами миссис Накамура поворачивает серую чашу на тридцать градусов против часовой стрелки, причем не выпуская помазка. Миссис Минато улыбается, изумленно вздыхает. И так — несколько раз.

К тому времени мои ноги, и икры, и колени, и бедра, и моя здоровенная американская задница совершенно «отключились», и голова мечтает сделать то же самое. Когда они сказали «чайная церемония», мне послышалось «чай», а дамы со всей очевидностью имели в виду «церемонию». Тело постепенно немеет — начиная с копчика. А я ведь даже не стою на коленях, как эти четыре. Шести секунд оказалось достаточно: ноги свело судорогой и на то, чтобы меня «распутать», потребовалось их три (миссис Накамура, расставлявшая чайные принадлежности, сделала вид, будто ничего не заметила). Затем миссис Анака показала мне позу более удобную — не столько стоишь на коленях, сколько полулежишь, — дабы освободить ноги от тяжести моего чудовищного зада. Нет, вслух она этого не сказала. Зато хихиканья из-под руки — хоть отбавляй. Сидеть ногами к кому-то, объяснила миссис Анака, в высшей степени неприлично.

Ну наконец-то миссис Накамура покончила с этим гребаным чаем! Она пододвигает ко мне чашу, развернув ее этак самую малость. Я залпом выпиваю чай до дна, прежде чем мне приходит в голову, что, возможно, одна чаша предназначалась для всех пятерых. Ну извините, умираю, пить хочу, в конце-то концов! Угораздило ж меня сойти не на той станции метро и сесть не на тот автобус. Выбираюсь не из того автобуса, сажусь на тот автобус, а он битком набит, так что сойти удалось, только проехав три лишние остановки, и то лишь стряхнув с задницы пальцы лысоватого коротышки, что по нечаянности там застряли. Кроме того, в киотском отделении «Мияко» мне и не подумали сообщить, что миссис Накамура живет на полпути к вершине горы и что тащиться туда придется все вверх и вверх по узкой каменистой тропке вдоль здоровенного дождевого водостока. Ну, и кто же навернулся с тропы и порвал ремешок левой сандалии, как не я!

Это как раз не важно. Когда я, прихрамывая, вхожу в миссис-Накамуровскую прихожую, сандалии приходится оставить на каменных плитах — только после этого ступаю на дощатый настил, уводящий в гостиную, где дожидаются дамы. Все они, как я замечаю, в колготках; по контрасту облупившийся темно-бордовый лак на моей босой правой ноге (обе накрасить времени не было) полыхает неоновым светом.

Что за милая комнатка. Акры и акры соломенных циновок, стены цвета лимонного чая, в одном конце комнаты — низкая полочка с одной-единственной простой глазурованной чашей. Над ней висит один из этих их свитков с начертанным на нем огромным черным японским иероглифом. Небось означает «анус». Мать вашу.