Читаем Выбор оружия онлайн бесплатно

Книга Уильяма Эша «Выбор оружия» не совсем обычное произведение для современной английской литературы. Это прежде всего антиколониальный роман, жанр, слабо представленный сегодня в Англии, что не так уж парадоксально для страны, в которой сохранение империи — вопрос жизни и смерти. Кроме того, борьба против колониализма показана в романе в тесной связи с проблемой служения прогрессивным общественным идеалам вообще, с так называемым «коммитмент». Слово это не сходит со страниц периодической печати, то и дело возникают дискуссии о роли отдельного человека, и особенно художника, в общественной жизни. Однако тема активного общественного служения и тем более участия в классовой борьбе трудно проникает в литературу и чаще всего в опосредствованной форме, между тем как у Эша она становится основным содержанием книги.

Действие романа происходит, очевидно, в Малайе, во время грязной войны, когда англичане, стремясь сохранить свое господство, повернули танки против народа, который только что воевал за них с японцами и вдруг осмелился поднять оружие в борьбе за собственную независимость.

Герой романа англичанин Мэтью Фрир — один из тех, кто сражался рядом с малайцами во время второй мировой войны, — считает своим долгом теперь принять участие в борьбе малайского народа против поработителей.

В романе мы застаем его в тот момент, когда он во главе небольшого отряда партизан выполняет задание в тылу врага. Под командой Фрира — четверо. И все очень разные. Это Анг, один из вождей повстанцев, который кажется Фриру бездушным догматиком; учитель Кирин — мыслитель и гуманист; нерассуждающий Тек и мальчик Тину, готовый идти на подвиг за своим командиром. Сам Фрир верен своим идеалам, но тяжкая затянувшаяся война оборванных, почти безоружных партизан против вооруженной до зубов армии колонизаторов начинает угнетать его. Он перестает верить в победу, и, кроме того, им овладевают сомнения в методах кровавой борьбы, которыми пользуются его соратники.

Отряд самоотверженно выполняет сложную операцию, заманивая врага в глубь джунглей, но среди партизан, не прекращаясь, идет борьба воль и убеждений. Мягкий гуманизм Кирина и терзания ненавидящего жестокость Фрира все время сталкиваются с беспощадной целеустремленностью Анга. Конфликт достигает кульминации в эпизоде, когда они вынуждены бросить на произвол судьбы раненого мальчика. Обстановка такова, что иного выхода нет. На этом настаивает Анг. Сам Тину требует, чтобы его оставили, героически скрывая боль и отчаянье. Один Фрир протестует: он убежден, что это ненужная жертва.

Кто же прав? Не слишком ли фанатичен Анг, или это Фрир чересчур узок в своих сомнениях?

Пока мы не знаем ответа: спор о методах и средствах борьбы еще не закончен, выбор оружия еще требует проверки жизнью в глазах Фрира. И такая проверка происходит во второй части романа.

Здесь Эш переносит нас в лагерь англичан, в лазарет, где врач спасает жизнь взятого в плен Фрира, чтобы его могли подвергнуть пытке и повесить, в тюрьму, где властвует тупая жестокость полицейского Шэфера и утонченный садизм Лоринга. Центральной фигурой этой части становится Арнолд Томас, чиновник, попавший в колонию за свои убеждения, за критическое отношение к существующему режиму и либеральные идеи — типичная форма «коммитмент» в представлении буржуазного интеллигента. И начатый в первой части спор продолжается теперь между Фриром и Томасом. Томас — как бы крайнее воплощение сомнений, которые владели Фриром, его все время терзают противоречия: осуждение колонизаторов сочетается у него с желанием выслужиться, он сочувствует угнетенным, но это не мешает тому, что концлагерь под его началом — сущий ад для малайцев; он искренне хочет спасти Фрира только ради того, чтобы его руками привести повстанцев к повиновению и тем самым поправить свою пошатнувшуюся карьеру. Для него главное — спокойно предаваться либеральным мечтаниям, для этого он и в лагере реакции умеет найти себе уютный уголок, хотя полагает, что занимает какую-то нейтральную, срединную позицию между двумя борющимися лагерями. Единственная мыслимая для него форма существования — это компромисс, к нему он толкает и Фрира.

Но как только тот отказывается стать его сообщником, «левые» фразы исчезают и на первый план выступает злоба беспринципного труса, чей карьеризм до поры до времени был завуалирован (даже для него самого) либеральными эмоциями. «Розовый» Томас на поверку оказывается таким же реакционером, как презираемые им полицейский и солдафон, и в борьбе с Фриром выбирает их же оружие — пытку.

Томас — большая удача автора. Образ этот всей своей логикой направлен против буржуазного индивидуализма, который порой принимает форму «коммитмент», служения прогрессивным идеям, но в конце концов оборачивается эгоизмом и своекорыстием.

Новый смысл приобретает во второй части романа и образ Фрира. После минутной слабости, в споре с Томасом, когда ему показалось, что своим компромиссом он спасет жизни многих, Фрир убеждается, что может быть «лишь один выбор — выбор между лагерями. Здесь нет середины, нет места компромиссу». Выбор оружия неизбежен — совершается ли он под давлением корыстных интересов, как у Томаса, или перед судом собственной совести, как у Фрира. От внутренней убежденности, от совести, которая есть не что иное, как идейная чистота, зависит выбор. И Фрир впервые понимает: фанатизм Анга — зло, но настоящий революционер всегда готов пожертвовать своей жизнью ради общего дела. Потому и решился остаться Тину. Потому и Кирин впервые пошел против него, Фрира. Потому и сам Фрир кончает не бесславной сделкой, а героической смертью борца: он вырывает ружье у конвойного, бросается на Лоринга и грудью встречает пулю врага.

«Выбор оружия» — сложная книга. Это не только роман о Малайе, хотя обстановка колонии изображена во всей неприглядности. Это книга о классовой борьбе и ее законах в современном мире. Это книга об актуальной для английской интеллигенции проблеме «коммитмент», высшей формой которой Эш считает служение революционным идеям.

С точки зрения жанровой — это прежде всего роман воззрений. Сквозь контуры авантюрной фабулы проступают отточенные черты романа-памфлета, написанного в форме спора-диалога. А спор здесь особенно интересен потому, что участники его не бесплотные тени, а люди, написанные сильно и психологически убедительно. Их взгляды проверяются в романе жизнью в чрезвычайно драматических обстоятельствах.

С. Майзельс

В морщинках вокруг прищуренных глаз застаивается пот и туманит стекла старенького бинокля времен первой мировой войны; на лицо свисает мокрый рукав — тряпка, пропитанная солью; сквозь него узкая долина, известковые утесы, раскаленное небо — все кажется затянутым красновато-черной муаровой мглой. Веки плотно сжаты, точно спешат продлить благословенный отдых, миг — и вот уже глаза снова открыты навстречу кинжальному блеску реки. Древняя усталая река, такая неуместная среди своевольных обрывов, омоложенных недавним геологическим сдвигом, лениво перекатывается от стены к стене, вьется меж невыветренных скал, их причудливые башни там и сям выступают из плоских рисовых полей и парят, невесомые, на дрожащих волнах зноя… Стекла вновь прижаты к глазам, горячий от солнца металл обжигает кожу, наморщенный лоб словно гонит волю в крошечные окуляры: надо во что бы то ни стало пробиться сквозь слепящий свет и разглядеть.

— Видишь?

— Нет еще.

В поле зрения попадает кучка свайных хижин у края воды, между ними полосы наносной земли; локти так и врастают в каменный выступ, от напряжения побелели суставы пальцев, и вот теперь, кажется, он различает этот желтый лоскут на веревке между бамбуковыми шестами. Еще раз вглядывается.

— Есть. Все в порядке. Как только стемнеет, можно спускаться.

Извиваясь всем телом, он ползет с насиженного места вниз: больно жжет неостывший камень, мелкие кристаллы на поверхности скалы неистово сверкают. Солнце нещадно жалит затылок, такое чувство, что волосы начинают тлеть.

— На.

Спутник протягивает ему старую шляпу — колышутся заткнутые за ленту пучки травы, — он с благодарностью надевает ее. Затем оба ползут обратно на отлогую полянку, в густой подлесок, такой гладкий, точно весь лес залили расплавленным стеклом и оно так и застыло, — туда, где тень от взлохмаченных кустов укроет от слепящего света; но от зноя — весомого, зримого, невидимыми тисками сжавшего каждый лист — нет спасения и здесь.

Остальные трое уже расчистили место, скосили траву дарами парангов и растянулись под огромным деревом: оно как будто оцепенело в попытке вырваться из ядовитых колец лиан, обвивших его корни.

Один из лежащих поднимает голову. Не ухмыляется он только, когда разговаривает; веселый оскал обнажает золотой зуб спереди, и кажется, что это былое роскошество навеки обрекло его на хорошее настроение.

— Ну как? Все в порядке?

— Да, спустимся, как только стемнеет.

— Вот и хорошо, — пробормотал самый младший. — Надеюсь, там найдутся сигареты.

Фрир сдвинул шляпу на затылок и медленно откинулся на локтях, с удовольствием расслабив тело; все-таки он сумел вывести их из чащи прямо к этому месту. Он слегка улыбнулся. А ведь его беспокоило, удастся ли. Он понимал, что самое главное — делать вид, будто прекрасно знаешь этот необычайный край — джунгли, границы которых сжимались с наступлением сумерек и раздвигались, когда ночь отступала. Анг, вместе с ним рискнувший выползти на палящее солнце, наверняка замечал, что порой на едва заметных развилках Фриру не хватало компаса; но для Анга, пожалуй, важнее, сумеет ли Фрир завоевать уважение отряда.

Может, найдутся и сигареты, — согласился улыбчивый Тек. — Зато свежая речная рыба есть наверняка, а может, и сладкие лепешки. Я как-то ел там очень вкусные лепешки. Ведь наш Лин, по-моему, считает, — тут он рассмеялся, — что еда — это способ почаще гнать нас вон из лагеря. Люди на все согласны, лишь бы сбежать от его стряпни.

Но ты не потому просишься в любую разведку! — сказал Кирин. Он был самый старый из пятерых и с годами научился экономить силы, что придавало какую-то величавость его движениям. В сочетании с наставительной манерой говорить это делало его похожим древнего мудреца. — Причина совсем другая.

— Ты намекаешь на мою храбрость, — кивнул Тек, — мое бесстрашие в боях с зелеными куртками.

— Как бы не так, — насмешливо подхватил Тину. — Все знают, что ты готов хоть в рабочий отряд, лишь бы не ходить на уроки чтения и письма.

— Но раз уж я тут с вами, — добавил Кирин, подмигнув Фриру, — тебе не придется отставать от других.

Я могу на каждом привале показывать тебе по несколько иероглифов.

— Вряд ли Мэтт позволит. Он хочет, чтобы у меня была ясная голова, когда ему понадобится совет, как лучше провести его план.

— План не мой, — Фрир пожал плечами. — Раз комитет разработал операцию, план уже не принадлежит никому.

— Но ты наш начальник, — резко напомнил Анг.

Его слова изменили весь тон разговора и положили конец подтруниванью.

И все же насмешки над Теком пусть и в шутливой форме, но затронули вопрос, над которым Фрир не раз думал с той минуты, как они вышли из лагеря: что же все-таки побудило каждого из них добровольно принять участие в операции под его началом? Для контактов с населением Фрир не годился, в мелких стычках — а они еще были возможны — Ли обычно не разрешал ему участвовать, поэтому он редко выходил за пределы лагеря-базы, расположенного в самой глубине Люпаньских гор. Он предложил сделать вылазку в район Кхангту и, к собственному удивлению, через несколько дней получил приказ принять командование. Ему предстояло самостоятельно вести отряд в глубь территории, на которой партизанам почти невозможно было действовать, — случай исключительный, неизбежно вызывавший вопрос, почему эти люди пошли за ним.

Узнать, что крылось за решением каждого, казалось ему не менее важным, чем добыть остальные сведения, необходимые для успешного выполнения задания.

Тину еще ребенок, и вполне понятно, что, закончив обучение, он при первой же возможности вызвался участвовать в операции, тем более что ею руководит его учитель. Фрир колебался вначале, стоит ли брать Тину: не только из-за его молодости — многие были не старше, — но Тину слишком уж из кожи лез, чтобы произвести хорошее впечатление. Впрочем, на практических занятиях мальчик проявил смекалку и выносливость, и отказать ему — значило бросить тень на самого Фрира.

А уж Кирина наверняка толкнула на этот шаг та не бросавшаяся в глаза дружба, которая возникла между ними с первых же дней возвращения Фрира; ни с кем, пожалуй, он не был так близок, не считая давнишних отношений с самим Ли. Дружба с Кирином, совсем не похожая на обычное приятельство, началась где-то на дальних подступах симпатии и достигла той степени молчаливого взаимопонимания, которое не нуждается в словах. Он без всяких объяснений знал, что Кирин непременно захочет пойти с ним, точно так же как Кирин знал, что для него, Фрира, может быть, и не очень-то удобно иметь в отряде друга.

Ну, а Тек, тот готов под любым предлогом улизнуть от томительной дисциплины лагерной жизни. Он не только неизменно весел, но и действительно храбр, хотя его рассказы о собственных подвигах — чистейшая выдумка. И притом он отличный стрелок.

Анг — вот загадка. Зачем человеку из состава высшего командования идти в отряд под начало к Фриру? Фрир был уверен, что это любопытное обстоятельство тесно связано с решением назначить его командиром. Что же это все-таки, испытание или проверка? Может, там, наверху, ему не доверяют? Это беспокоило и злило его. К тому же он не знал, как обращаться с Ангом: советоваться ли с ним — ветераном, знатоком партизанской войны, или же в интересах дела держаться формально, как с остальными подчиненными. Вот уже два дня, как они засветло вышли из лагеря, а Фрир все ждал, что Анг сам подскажет ему линию поведения.

И теперь он пристально разглядывал Анга из-под полуопущенных век. Мрачное лицо, темные непроницаемые глаза, прямые черные волосы, крошечные прядки усов вокруг тонких губ — точно кавычки, в которых редко набегавшая улыбка выглядела неестественной и чужой. Фрир разглядывал его, и ему, как всегда, казалось, что Анг ждёт новых доказательств преданности делу, а до тех пор будет его только терпеть, да и то с трудом. И как всегда, чувствовал, что такое отношение Анга подогревает его собственные сомнения, и он опять не уверен в том, каковы истинные побуждения, заставившие его вернуться сюда. К черту! Надо думать о деле! Его право, не говоря уже о долге, все свои помыслы сосредоточить на предстоящем деле.