Читаем Воспоминания американского школьника онлайн бесплатно

Эта книжка – про Америку.

Но в книжке ничего не говорится о больших американских городах, где дома в двадцать этажей, а на улицах столько автомобилей, что без сигналов полисмена они бы непременно наскочили друг на друга.

О золотых приисках, о ковбоях, которые скачут в прериях на неоседланных лошадях и дерутся в харчевнях, – в книжке тоже ничего не говорится.

В ней рассказывается о маленьком городке и об учениках «Храма Грамматики».

В городке – одноэтажные дома и вместо автомобилей старые коляски. Стук колес слышен за три квартала. Все высовываются из окон и смотрят, кто едет и куда повернула коляска.

В десять часов вечера тушат огни, закрывают ставни и ложатся спать. В семь часов утра город будит молочница. Она погоняет осла и кричит «соw» («соw» {кау} значит «корова». Так молочницы вызывают служанок с кувшинами). В три часа в городке обедают, и тогда на улицах совсем пусто.

Все знают друг друга. На улице то и дело слышишь:

– Добрый день, миссис Гаррис!

– Как поживаете, мистер Гарленд?

Но кланяются не всем одинаково.

Толстая миссис Конвей, хозяйка колониальной лавки, приседает перед женой пастора и старым нотариусом, но своему счетоводу она едва кивает головой и вовсе не замечает жены переплетчика и жены столяра.

По воскресеньям в городке слушают проповеди пастора, за чайным столом разговаривают про войну, которая была двадцать пять лет назад, и про то, какое платье было в церкви на миссис Смит в день конфирмации ее шестой дочери.

Четвертого июля в городке торжество – празднуют отделение североамериканских колоний от Англии.

Дамы наряжаются, мужчины завязывают пышные галстуки, и все собираются на площади слушать речь секретаря муниципалитета. Секретарь муниципалитета каждый год произносит одну и ту же речь, каждый год одинаково прижимает к груди руку и после слов «да здравствует свободная Америка» размахивает шляпой. Публика заранее знает, когда нужно прослезиться и когда нужно хлопать, и всем очень приятно.

На все в городке есть свои правила. Если кто-нибудь вздумает жить не так, как другие, весь городок приходит в негодование. Капитана Нёттера называют опасным чудаком за то, что он дружит с грубыми, простыми матросами и устроил у себя в комнате каюту. Тетушку Эбигейль жалеют.

Мальчики учатся в «Храме Грамматики». «Храм Грамматики» вовсе не похож на нашу школу. Мальчики зубрят латинские глаголы и списывают с доски прописи. По воскресеньям мальчиков одевают в парадные курточки и отводят в воскресную школу. Пастор в черном облачении вдалбливает им в головы, как надо вести себя, чтобы попасть в рай.

Что делать мальчикам в таком городке и в такой школе? У себя дома, в комнатах, завешенных салфеточками и заставленных куколками, нельзя передвинуть стул – рассердится тетушка; на улице нельзя бегать и играть в снежки — увидит какой-нибудь ворчливый старикашка и нажалуется; в школе не услышишь ничего интереснее plusquamperfectum*ов.

И вот мальчики объявляют войну всем тетушкам и учителям чистописания. Они устраивают «Общество Ривермутских Сороконожек» и придумывают разные штуки. В уставе «Общества» так и сказано: «Цель ОРС приводить в трепет весь город и дразнить пастора Гаукинса и полицейского Снолли».

«Воспоминания американского школьника» – приключения Томаса Белли и его друзей – учеников «Храма Грамматики». То, что он рассказывает, было давно.

Книжка Олдрича переведена на русский язык много лет назад. Ее любили и много читали наши бабушки и дедушки.

Теперь «Воспоминания американского школьника» выходят снова, и несомненно, их с удовольствием прочтут взрослые и дети.

- Том, - сказал за обедом папа, - через неделю мы едем к дедушке, на север. В Ривермуте ты поступишь в школу.

Я положил вилку.

- Через неделю?.. На север?..

Как же это я уеду через неделю, когда я только что начал строить в нашем саду, за старым колодцем, шалаш из веток?

Позавчера я нашел в кустах гнездо с пятью пестрыми яичками: птенцы ни за что не вылупятся раньше, чем через две недели.

И зачем на север? Соседские мальчики, Джек и Боб, рассказывали мне, что там всегда ужасно холодно и с утра до вечера с неба сыплется снег. Снег - это что-то вроде хлопка, но очень холодного. На севере нет ни цветов, ни зелени, деревьев мало, и они стоят ободранные. Солнце не показывается ни на минуточку, и люди ходят закутанные с ног до головы в мохнатые шкуры - одни носы торчат из-под шапок.

- Я совсем не хочу ехать на север, - сказал я.

- Почему же ты не хочешь? - спросил папа.

Я рассказал все, что я знал о севере.

Папины брови поднялись, как две запятые, и на лбу собрались морщинки.

- Кто набил твою голову такими глупостями?

- Это не глупости. Джек и Боб очень умные мальчики, и они знают это наверное.

После обеда папа повел меня к себе в кабинет.

- Сядь, Том, и не болтай ногами, - сказал он. - Я расскажу тебе про север.

Вот что рассказал мне папа.

На севере бывает холодно только зимой. Тогда там вправду падает снег, но это очень весело: из него можно лепить мячики-снежки, а со снежных гор можно кататься на санках (это такие тележки без колес). Летом там бывает так же, как у нас: тепло, растет трава, и все ходят без пальто.

Ривермут очень хороший город. Он почти на самом берегу моря; посередине города протекает река. Все ривермутские мальчики умеют грести и управлять лодкой. Мама и папа родились и выросли в Ривермуте. Дедушка живет там постоянно. Он написал папе, что очень хочет познакомиться со своим внуком, - это со мной. Я буду жить у дедушки и учиться в той самой школе, где учился папа.

Дедушка раньше был капитаном на корабле. Он объехал весь свет. Во время кораблекрушения ему повредило ногу сломанной мачтой. С тех пор он немного хромает и всегда ходит с тростью.

- Теперь я тебе покажу, как мы поедем в Ривермут, - сказал папа. Он выдвинул ящик стола и вытащил большую карту.

- Смотри, Том, вот этот кружок - Новый Орлеан, вот - Бостон. До Бостона мы поплывем на корабле.

Папа красными черточками нарисовал, как будет плыть корабль.

- А вот эта черная точка около Бостона - Ривермут. Из Бостона в Ривермут нас довезет поезд.

Я еще никогда не ездил ни на корабле, ни на поезде.

«А ведь, пожалуй, это хорошо, что мы едем в Ривермут», - подумал я.

Когда же папа сказал мне, что дедушка купил для меня пони, и пони уже стоит в конюшне, я запрыгал на одной ноге.

Папа засмеялся.

- Ну, решай, Том, - сказал папа, - если ты уж так не хочешь ехать, мы можем остаться в Новом Орлеане.

- Ну, нет, - закричал я, - непременно поедем в Ривермут!

В газете было напечатано объявление:

Папа купил три билета: для мамы, для себя и для меня. И в назначенный день в 12 часов мы стояли на палубе «Тайфуна» среди корзин, сундучков и сундуков.

Вокруг суетились загорелые люди в фуфайках и шапочках с помпонами. С верхнего мостика гудел сквозь рупор чей-то голос. Я задрал голову и посмотрел вверх. Там стоял, наклонившись над перилами мостика, капитан. Его медный рупор блестел на солнце. Щеки капитана раздувались, точно пузыри для плаванья.

Уже к часу на пакетботе все было в порядке. Последние ящики и бочонки скатились в трюм, исчезли длинные, перемазанные дегтем сходни, грузчики остались на берегу, матросы стали по местам.

За бортом раздался пронзительный свисток. К «Тайфуну» подходил, взбивая воду, как сливки, пузатенький буксирный пароходик. На черной корме блестела золотыми буквами надпись: «Альбатрос».

Наши матросы перекинули на буксир канат. «Альбатрос» запыхтел, зафыркал и потащил наш тяжелый пакетбот на середину Миссисипи.

Однажды я видел у нас в саду, как муравей тащил личинку в десять раз больше, чем он сам. «Альбатрос» был точь-в-точь, как этот муравей.

Я стоял, держась за перила, и смотрел, как отползает назад новоорлеанский берег, как уменьшаются дома и корабли, стоящие в порту.

Скоро они пропали вдали, и мимо нас потянулись одни кипарисы, обросшие мхом, да илистые топи.

«Тут, наверное, живут змеи и аллигаторы», - подумал я.

Река сделала крутой поворот, и папа сказал мне:

- Том, смотри, как хорошо отсюда опять виден город.

И в самом деле, Новый Орлеан был виден точно с горы. Но теперь он стал похож на кучу спичечных коробочек, а блестящий купол большого собора казался не больше маминого наперстка.

Пароходик вывел пакетбот в залив, сбросил наш канат прямо в воду, зашипел, засвистел и побежал обратно в Новый Орлеан.

А «Тайфун» развернул паруса и понесся по ветру.

Целый день просидел я на куче канатов возле рулевого: прислушивался к непонятной команде капитана и смотрел, как поворачивается штурвальное колесо, карабкаются по вантам матросы и проплывают вдалеке берега.

Только вечерняя темнота и вечерний холод загнали меня в каюту. Я спустился по узкой лесенке. Глаза сами зажмурились от яркого света.

В каюте было уютно. Над круглым столом покачивалась тихонько большая лампа; стаканы, вилки и ножи приплясывали и звенели. Папа усадил меня за стол и пододвинул ко мне тарелку. Но все кушанья почему-то немножко пахли дегтем, и мне не хотелось есть.

Я принялся рассматривать пассажиров. Прямо против меня сидел сухонький, совершенно лысый старичок. Его лысина блестела под лампой, как бильярдный шар. От носа к подборку шли складки, и, улыбаясь, он показывал длинные, желтые, как у лошади, зубы. Он был одет в клетчатые панталоны и узкий сюртук. Его белый высокий воротник подпирал щеки и, кажется, мешал ему есть. Я знал, что этот старичок - отставной капитан, мистер Трик.

Когда я ходил с папой покупать билеты, я видел в корабельной конторе желтое объявление с красными печатями:

Спросить или не спросить: мистер Трик, какая четверть «Тайфуна» ваша? На носу или на корме?

Нет, лучше завтра узнаю у матросов.

Рядом с капитаном сидела высокая плоская дама с соломенными кудельками, в зеленом платье. Она рассматривала меня в лорнетку и ласково улыбалась.

После ужина дама раскрыла свой огромный зеленый редикюль, вынула конфетку и, протягивая ее мне, обратилась через стол к маме:

- Вы позволите полакомиться вашему крошке?

Но раньше, чем мама успела ответить, я громко сказал:

- Мне уже девять лет. Я терпеть не могу сладкого.

Сладкое-то я очень любил. Но чего это она вздумала называть меня крошкой?

Все засмеялись, а громче всех молодой человек с рыжими бачками. Он смеялся очень странно, точно сыпал крупный горох на жестяное блюдо. Очки прыгали на его длинном носу.

«Ну, что тут смешного?..» - подумал я, встал и пошел в нашу каюту.

На другой день я проснулся очень рано.

Моя койка раскачивалась, как качели. Умывальный кувшин прыгал в своем медном гнезде и плескал водой. Над головой все время менялись местами потолок и стена. Лампа гуляла от одного угла к другому.

Я вскочил и стал одеваться. Мне было как-то не по себе - рот облепило чем-то невкусным, и немножко кружилась голова. Но я все-таки выбрался на палубу.

Пассажиры еще спали. Матросы что-то делали с парусами - натягивали какие-то канаты, закрепляли какие-то узлы.

Я не отходил от матросов. Как они ловко карабкаются по вантам! Как они интересно ругаются!

«Семь дюжин чертей!.. Чтоб тебе висеть на грот-мачте вверх ногами...» - повторял я шепотом.

Один из матросов особенно понравился мне. У него были очень широкие плечи, а борода, серая от седины, росла не на подбородке и не на щеках, а прямо из шеи. Он приветливо улыбнулся, хлопнул меня по плечу и сказал:

- Здорово, молодой моряк! Приучайтесь, приучайтесь к делу!

Я решил подружиться с ним и целый час ходил за стариком по пятам.

Это было вовсе не так просто: палуба качалась и шевелилась как живая; ноги у меня так и разъезжались. А матрос бегал как ни в чем не бывало. Его подошвы точно прилипали к полу. На корме матрос остановился, засучил рукава и принялся сматывать мокрый канат.

Что за удивительный человек!

Руки у него от ногтей до самых плеч были разрисованы. На правой руке, возле локтя, - корабль на всех парусах, пониже - якорь и сердце, проткнутое стрелой, на левой руке - извивающийся дракон и женщина с рыбьим хвостом и зелеными волосами.

Я хотел спросить матроса, откуда это у него такие картинки, но мне вдруг стало так плохо и так тошно, что я отошел и сел на скамейку. Рот у меня пересох, язык как-то странно вырос, и что-то тяжелое поползло от живота к горлу.

«Я, кажется, болен, - подумал я, - может быть, умираю», и мне захотелось к маме.

Я с трудом встал со скамейки и поплелся в каюту. По дороге мне попалась вчерашняя зеленая дама.

- Бедный малютка! - вскрикнула дама и прижала мою голову к своей груди.

«То крошка, то малютка...»

Я хотел оттолкнуть ее, но у меня не хватило сил. Я только всхлипнул и даже сам прижал щеку к ее зеленому платью. Дама обняла меня за плечи и потащила к маме.

Я плохо помню, что было дальше. Целыми днями я лежал на корабельной койке и уныло глядел в потолок. Нас бросало то вверх, то вниз, то вправо, то влево. Медная лампа, не переставая, качалась у меня перед глазами и нудно дребезжала.

«Неужели она не успокоится ни на одну минуту? - думал я. - Как она противно дрожит. Меня бы не тошнило так, если бы она не дрожала. Я умру, я непременно умру, если она не остановится».

Мама давала мне кусочки лимона и воду со льдом. Она тоже была бледная и тоже глотала все время ломтики лимона и ледяную воду.

Однажды утром я проснулся от пушечного выстрела.

- Мама, пираты! - закричал я и стал искать под подушкой свой медный пистолет.

- Какие там пираты! - сказал папа. - Это наш «Тайфун» салютует мысу Код. Завтра мы будем на земле.

Земля! Меня сразу перестало тошнить. Я натянул штаны и куртку и в первый раз за много дней поплелся за папой завтракать в кают-компанию.