Читаем Дым от листьев онлайн бесплатно

В июле 2017 года я приехал в Сан-Педро-де-Атакама, Чили, чтобы написать об исчезновении трех американских студентов – Тима Грина, Дианы Муньос и Мануэля Диаса.

21 июня они позавтракали, взяли в аренду пикап, и отправились на ночевку в пустыню. Машина в оговоренный срок не вернулась в пункт проката, и власти начали поиски.

Почти сразу нашлась палатка с нетронутыми вещами. Спустя еще несколько дней из ручья неподалеку от деревушки Токонао выловили ботинок, принадлежащий Грину, а потом наткнулись на его рубашку, аккуратно сложенную на берегу вверх по ручью.

В кармане рубашки лежал блокнот с желтой обложкой – последний предмет, который на сегодня удалось обнаружить. Заметки не проясняли деталей, но в полицейском участке мне позволили переписать их.

Тим Грин родился 16 августа, на день позже меня, только я в год дракона, а он – быка. В Южной Америке мы оказывались в одних и тех же местах, даже в тех же числах, с разницей в год.

Грин писал, часто зачеркивая написанное и вырывая страницы. На полях он оставлял рисунки черным и красными чернилами, иногда просто точки, круги и спирали. Уголок потертой обложки был надкусан, вроде бы каким-то животным.

Эта история уже появлялась то тут, то там, но недавно она получила продолжение, когда дневник снова неожиданно вернулся ко мне.

Его прямо на улице вручил мне человек, напоминающий одного мужчину из Сиэтла, лет двадцать назад ухажившего за моей матерью. Тот мужчина был наполовину индейцем из племени шонов, и его лицо я запомнил с детства.

Он сразу же двинулся прочь, и, как только я побежал за ним, выкрикивая его имя, растворился в сумерках, оставив меня с дневником с желтой надкусанной обложкой. Мне удалось выяснить, что дневник сначала попал к девушке Грина, Катарине, и она путешествовала по Непалу под своим буддийским именем Шенпен Ламо, также оставляя в нем дорожные заметки. После девушка точно так же бесследно исчезла в Гималаях, видимо, успев передать блокнот кому-то еще.

К моменту, когда дневник необъяснимым образом оказался у меня, в нем успели оставить записи другие путешественники в Юго-Восточной Азии, Китае и Монголии.

Тексты написаны на разных языках, иногда рядом или даже поверх предыдущих, появились новые рисунки, следы от чашек, разорванные страницы.

Работа над книгой продлилась три года. За это время места, в которых я никогда не был, а если и видел, то только во сне, стали родными.

Друзья, которых я еще не знаю, встретят меня то ли в деревне, то ли просто заброшенной станции Арна в Гималайских горах.

Я знал, что Мирта должна быть с женихом в Колумбии, но во мне появилось какое-то непреодолимое желание ее навестить. Я оставил рюкзак в камере хранения на вокзале Конститусьон и прогулялся до ее дома в районе Сан-Тельмо.

Я постучал в дверь. Она открылась, и я увидел Мирту, стоящую в чем мать родила. Девушка радостно обняла меня, поцеловала в шею и ушла, чтобы одеться. Я подождал в гостиной, рассматривая ее фотографии на стенах. У Мирты были темные, чуть раскосые глаза и фигура, которой она хвасталась в нарядах с голыми ногами. Дом пребывал в чистоте, хотя моя подруга обычно была неряшлива.

Когда Мирта вышла, я, наконец, рассмотрел ее. Она подкрасила волосы и похудела, даже цвет глаз как будто изменился. Мирта давала себя разглядеть, подбоченясь передо мной в коротком хлопковом платье. Я смутился и спросил ее о женихе. Она ответила уклончиво, что он на работе.

– Придет вечером или, может быть, завтра. Так что можешь спать на нашей кровати наверху, а я посплю здесь, – и она указала на потрепанный диван в глубине гостиной.

От мысли, что я останусь на ночь в этом доме, меня бросило в жар. Мирта, казалось, заметила мое волнение:

– Вы, грингос, все время в напряге. Только и делаете, что думаете. Хуже всех – писатели, – голос у нее звучал низко и немного хрипло. – Постоянно копаетесь в себе, не зная, что еще насочинять. Вместо того, чтобы жить здесь и сейчас.

К полудню воздух был влажный и горячий, и пылал сквозь железные жалюзи. Извинившись, я сказал, что нервничаю по пустякам, и что работа над заметками пойдет мне на пользу. Она улыбнулась и ответила:

– Надо жить здесь и сейчас, понимаешь? Брать то, что жизнь сама дает тебе.

Она усадила меня на диван, и я попросил ее рассказать, как они познакомились с женихом. Мирта подвинулась ближе ко мне, так, что ее колено потерлось об мое, и сказала, чтобы я позволил своему телу делать то, что ему хочется.

Мирта смотрела на меня, улыбаясь. Не дождавшись ответа, она помогла мне разуться и предложила вытянуть ноги. Поза оказалась расслабляющей, но, когда она захотела размять мои ступни, я вскочил с места. Мирта застонала и закатила глаза.

Она закурила. Я сказал, что пойду в душ, и она спросила, не нужна ли мне помощь, и мы оба рассмеялись. Холодная вода взбодрила меня.

Я вернулся в гостиную, где вместо Мирты в воздухе плавал дым. Я ходил по дому, и, не найдя ее, сел за заметки, но не мог собраться с мыслями.

Перед глазами возникало загорелое тело моей подруги. Я выбился из сил, пытаясь что-то написать, и, в конце концов, разозлился. Какая-то часть меня сопротивлялась притяжению, которое излучала Мирта.

Нужно было проветриться. Я решил купить продуктов и приготовить что-нибудь для Мирты, но, направляясь к входной двери, услышал ее голос:

– Куда это ты собрался?

Обернувшись, я увидел подругу лежащей на диване, едва прикрывшую гладкое тело простыней. Кажется, я разбудил ее. Мирта повторила свой вопрос. Я ответил, что хочу пройтись. Она поднялась, придерживая ткань на груди, и стала кричать, что в этом районе мне нельзя ходить одному.

– Ми амор, чудо, что тебе еще не проломили голову!

Я не нашел, что ответить. Я был так поражен этим выступлением и видом ее голых бедер, что молча ушел на кухню.

Из плетеных корзин на полу я достал несколько крупных картофелин, луковицу, подвядшую морковь и почти высохший зубчик чеснока, на полках нашлись мешочек с чечевицей, немного изюма, парочка яиц, банка с маслинами и даже кусок слегка заплесневелого твердого сыра.

Вскоре Мирта пришла, завернутая в простыню, и извинилась. Она смущенно, и при этом вызывающе улыбаясь, объяснила, что ноябрьская жара ее убивает. В первое лето, после переезда в Буэнос-Айрес, она без конца плакала. Не помогали ни открытые во всем доме окна, ни мокрые полотенца, ни хождение голой.

– И эта ужасная влажность! Хлеб плесневеет за пару часов, а волосы никогда не сохнут, смотри, – она положила мою руку себе на голову. Волосы не были мокрыми, как я ожидал, а скорее мягкими, приятными на ощупь. Это были очень крепкие волосы. От ее тела в простыне исходил жар.

Я быстро убрал руку и пошарил в ящиках стола. Мирта заныла с досады.

– Еда – это, конечно, хорошо. Но ты можешь занять руки чем-то более важным для меня.

Я не стал уточнять, что она имеет в виду. Мирта ушла с кухни, а я принялся отмывать духовку. Изнутри она была испачкана засохшим жиром, что не вязалось с вылизанностью дома.

Прошло время, я поставил котелок с водой на огонь и подумал, что нам с Миртой нужно поговорить. Но, когда вошел в гостиную, увидел ее в хорошем расположении духа. Она надела то хлопковое платье, которое ей очень шло. Мое желание разговаривать улетучилось.

За окном потемнело, и зашумел ливень. Мирта распахнула дверь на улицу, впустив влажный воздух. Солнце осветило стену дома напротив. Стоящую у двери Мирту со сцепленными над головой руками очертил полумрак. Она начала делать шажочки, я подстроился под нее, а потом обнял, и мы закружились по комнате. Я почувствовал возбуждение, и она прижалась ко мне теплым низом живота.

Я знал, что если поцелую ее, то пропаду. Вдруг перед собой я увидел другую комнату, а в ней юную девушку в тяжелой шерстяной юбке и свитере, с волосами до плеч. Она обнимала молодого индейца на полу у кровати, сонно сражаясь с ним за подушку. Я слышал ее голос. Она просила его этой ночью лечь на полу, чтобы самой поспать с дочерью.

Мирта, взглянув мне в лицо, растерянно отпрянула:

– Всё, милый, только не расстраивайся, – она взяла меня под локоть и отвела на кухню, – я не выношу слез. Ты хотел готовить? Давай помогу. Что нужно с этим делать, порезать?

Мирта действовала безупречно, и стук ножа замирал лишь на мгновение, когда она просила моих точных указаний. Зашипела сковорода, и запахло горелым маслом. Я еще не до конца вышел из той комнаты, но в четыре руки мы управились быстро.

Мирта с удовольствием накинулась на еду, сказав, что и правда проголодалась. Она похвалила нашу готовку. От еды и у меня улучшилось настроение. Ливень прошел, и мы сидели на пороге ее дома. Я смотрел в конец улицы, обрамленной ветвистыми деревьями, а потом от колеса автомобиля отвалилась тень собаки. Мирта спросила, что меня расстроило, и я пересказал свое видение во время нашего танца.

Я признался Мирте, что вернулся в Буэнос-Айрес, чтобы встать на землю обеими ногами, а не балансировать между прошлым и будущим, как акробат на канате. Мой рассказ пускал корни и ветвился, а Мирта слушала, куря сигарету за сигаретой, и в конце улыбнулась:

– Ты слишком много думаешь. Возьми то, что жизнь тебе предлагает сейчас. – она говорила мягким, неопасным тоном, и я обнял ее. Она шутливо оттолкнула меня и ушла в дом.

Я работал над заметками, не отвлекаясь на мысли о моей подруге, пока не прислушался к тишине в доме. Я позвал Мирту, но она не ответила.

Почему-то я вспомнил, что раньше у нее жила кошка, но не нашел даже миски для еды. Эта деталь заставила меня вновь встревожиться. Я снова позвал Мирту по имени, и она отозвалась откуда-то издалека. Я шел на звук ее голоса, удивляясь тому, как странно выглядят коридоры и комнаты дома в полумраке.

Моя подруга сидела в мастерской на втором этаже, склонившись над столом, который был заставлен склянками. С потолка на тонких нитках свисали пучки трав и сухих цветов. Стол освещался тусклой лампой. Только сейчас я заметил, как стемнело вокруг. Мирта со смехом сказала, что я попадаюсь на один прием – прихожу, когда на меня не обращают внимания.

Я начал оправдываться, что увлекся работой над книгой. Она повернулась на стуле и внимательно посмотрела мне в глаза. Она спросила, зачем я занимаюсь этой ерундой. Я вспыхнул и стал защищаться. Мирта покачала головой:

– Если не перестанешь, я тебе врежу. Ты то любишь свою книгу, то потом ничем не доволен.

Не видя причин для ее выпада, я признал, что слишком переживаю из-за своих заметок и что, вероятно, мне нужно отвлечься.

– «Я, я, я!» – меня тошнит от того, что ты говоришь только о себе. Как будто вокруг больше никого нет. – Ее лицо было грубым и расплывшимся. – Я чувствую, что одна в доме. Словно, когда ты садишься за книгу, я умираю.

Я напомнил Мирте, что мы танцевали и готовили еду вместе. Она выслушала меня и сказала:

– Твой испанский ужасен. Я не разобрала ни слова… Ты не понял самого главного. Ты не берешь того, что дает тебе сама жизнь.

Я сказал, что она, очевидно, влюблена, и жаль, что у меня нет ответных чувств к ней. Мирта заплакала. Я добавил, что мне лучше уехать. Она заплакала еще громче и промычала, что я все делаю наоборот, что мне плевать на нее и что я бросаю ее в беде. Я утешал подругу, гладил ее по голове и плечам. Тело Мирты тряслось от рыданий. Мне хотелось ей как-то помочь.

Мирта сказала, что устала и попросила отнести ее в спальню. Кровать в спальне была огромной. Я уложил ее, и она взяла меня за руку, упрашивая лечь с ней рядом. Я знал, что это плохая идея, и лучше поскорее уйти. Слабым голосом она бросила вслед, что никто меня не съест.

Я вышел на улицу, чтобы подышать и немного успокоить мысли. Воздух был горячим, и сладко пахло цветами жакаранды. В неярком свете фонарей двигались мотыльки. Закрывая глаза, я видел Мирту, лежащую на кровати. Я не был уверен в своих чувствах и решил во что бы то ни стало разобраться с этим.

В спальне Мирта сидела у изголовья кровати, поджав колени к груди и наблюдая за мной спокойными глазами. Казалось, она была готова к тому, что я вернусь. Она поблагодарила меня за прямоту и призналась, что просто нервничает перед свадьбой. Я сел на кровать.

Мирта заговорила о том, как прекрасен в постели ее жених, и добавила, что, в отличие от меня, он не убегает, когда испытывает настоящие чувства. Я понимал, что она хочет меня задеть. Я мог уйти, входная дверь была открыта. Но вместо этого как бы по-новому посмотрел на то, что происходило в комнате.

Ее платье и волосы были мокрыми.

– Ты очень изменилась, – сказал я Мирте. – Что с тобой произошло?

– Ты о моем теле? – спросила она, словно угадав мои мысли. – Я изменилась для тебя. Я тебе никого не напоминаю?

Ее слова напугали меня. До этого перемены, которые произошли с моей подругой, я объяснял подготовкой к свадьбе. Я знал, что мне не стоило возвращаться в ее спальню.

– Ты понимаешь, что поступила плохо?

– Плохо? Если бы я была плохой, я бы сделала вот так, – она повернулась ко мне спиной и подняла платье, показывая свой голый зад.

То ли от жары, то ли от нереальности происходящего я почувствовал, что у меня мутится рассудок. Я встал и начал рыться в столике у кровати. Отыскав полку с нижним бельем, я стал кидаться им в Мирту. Она ловила свои панталоны и подвязки, смеясь, как девочка. Вскоре мое помутнение прошло. Моя подруга приподнялась на кровати и снова задрала платье, показывая, что теперь на ней сиреневые трусики.

– Я вас поняла, сеньор серьезность. Больше не буду.

Я смотрел на нее с недоверием. На ее лице была усмешка.

– Расслабься, гринго. Я просто играла с тобой.

Казалось, будто в стекла застучали птичьи клювы, но это началась буря. Мирта раскрыла окна пошире, взяла пачку сигарет и легла на пол. Порой она все же была той Миртой, которую я помнил. Дождь бил в жалюзи на окнах, ветер бродил по дому и она, с горящими глазами, полураздетая, рассуждала сама с собой.

Мирта сказала, что все равно ничего бы не вышло, потому что у нее заболел живот. Я предложил выпить зеленого чая, и она высмеяла меня, сказав, что я ничего не понимаю в женщинах.

– И в Буэнос-Айресе не пьют зеленый чай, гринго.

Она попросила принести ей воды со льдом. Мирта разжевала сухую веточку какого-то растения, и едва смочила губы. Я участливо погладил ее по спине. Мирта заметила, что у меня теплые руки и попросила, чтобы я подержал ладони у нее на пояснице.

Около часа мы лежали молча. Мирта смотрела на меня в упор и курила. Я снова спросил ее, где они познакомились с женихом.

– В Колумбии, – ответила она, отвернувшись, – у него мотоцикл, и мы гоняли ночью по горам.

Она не хотела говорить о женихе. Когда буря утихла, и ушла прохлада после дождя, Мирта была уже какой-то другой. Платье на ней задралось, она лежала вся мокрая.

Я сказал, что, может, она и права, и мне следует бросить книгу. Я чувствовал, как жизнь проходит мимо меня. Она сказала эста бьен, ладно, и легла на живот.

Я спросил, где ее кошка. Она холодным тоном ответила, что кошка пропала. Меня это насторожило, ведь Мирта любила эту кошку.

В ее глазах было что-то зловещее. Она обвиняла меня в том, что я опять занимаюсь ерундой.